Сделай Сам Свою Работу на 5

Последняя неделя июня 2000 года 7 глава

– Стеклянную… глыбу?

– Женщину! – простонал Джордан. – Которая разрушила мою жизнь.

– Я вызову для вас такси, мистер Макфи, – предложила Эдди.

Джек оперся локтями о стойку. И раньше случалось, что люди плакали здесь над чашками с кофе. Но хуже всего было то, что Джордан Макфи понятия не имел, что у него из глаз льются слезы.

– И что же она вам сделала?

Джордан пожал плечами.

– Сказала «нет».

При этих словах Джека передернуло.

Неожиданно дверь распахнулась и в закусочную ворвался Уэс, который уже закончил дежурство в школе.

– Эдди, у тебя не найдется кофейку для человека, которому последние четыре часа пришлось слушать рэп?

– Мы закрыты, – заявил Джек.

Уэс взглянул на Джордана, потом перевел взгляд на Джека.

– Слава богу, ты с ним не наедине, – сказал он Эдди.

Она улыбнулась.

– Возможно, мистер Макфи немного выпил, но уж точно он неопасен…

– Я говорю не о Макфи. – Он покровительственно приобнял ее за плечи. – С тобой все в порядке?

– Все отлично, – ответила она, вырываясь из его объятий.

– Понятненько. Значит, такой подонок, как Сент‑Брайд, может к тебе прикасаться, а я нет.

– Выбирай выражения, Уэс, – предупредила Эдди.

Полицейский бросился к Джеку.

– Так и будешь прятаться за ее спиной? Может, все‑таки расскажешь своей работодательнице то, что не сообщил сразу, в тот день, когда она приняла твой жалкий зад на работу?

На мгновение в зале повисла тишина, которую нарушал только голос Алекса Требека. «Мировой рекорд – 8,891 – в этом виде легкой атлетики принадлежит Дэну О'Брайену». Джек почувствовал, как под ногами «гуляет» плитка, и уже не в первый раз подумал, что жизнь состоит из таких вот деталей.

Он не мог смотреть в глаза Эдди. Эдди, которая ему поверила.

– Я сидел в тюрьме, – признался Джек. – Восемь месяцев.

Теперь все встало на свои места: почему Джек возник из ниоткуда, почему у человека, который только что приехал в город, был только один костюм и узелок с личными вещами, почему он не хотел говорить о прошлом.

Джек ожидал ее реакции, но в горле у Эдди пересохло, как в пустыне.



– Расскажи, за что сидел, – сказал Уэс.

Но этого Джек произнести не мог.

– Я уверена, что Джек все объяснит, – дрожащим голосом проговорила Эдди.

– Он изнасиловал девочку. Полагаешь, этому можно найти объяснение?

Комната куда‑то провалилась, остался лишь крошечный прямоугольник молчания, в котором были заключены оба – и Джек, и Эдди. Она тяжело дышала, в глазах плескалось недоверие.

– Джек? – тихо позвала Эдди, ожидая, что он осадит Уэса.

И поняла, что не дождется ответа.

Она схватила куртку, которая висела на барном стуле.

– Мне нужно прогуляться, – выдавила она из себя и выбежала из закусочной.

Джек смотрел ей вслед, когда вдруг почувствовал чью‑то руку у себя на горле.

– Только через мой труп, – негромко пригрозил Уэс.

– Не искушай меня.

Полицейский еще сильнее сдавил его горло.

– Хочешь продолжить разговор под протокол, Сент‑Брайд? – Внезапно Уэс отпустил его. – Сделай нам всем одолжение. Захлопни за собой дверь и иди, пока не пересечешь границу города.

Когда Уэс ушел, Джек опустился на стул и обхватил голову руками. В детстве его любимой игрушкой был стеклянный шар, в котором помещался маленький городок с пряничными домиками и сахарными улочками и шел снег. Он так сильно хотел там жить, что однажды раздавил стеклянный шар… и обнаружил, что дома сделаны из пластмассы, а улочки просто нарисованы. Он знал, что жизнь, которую он себе придумал в Сейлем‑Фоллз, – всего лишь иллюзия, что однажды и она треснет, как тот стеклянный шар. Но он надеялся – господи, как он надеялся! – что это случится не так скоро.

– Знаешь, тебя никто не может заставить.

Джек совершенно забыл, что он в закусочной не один.

– Что заставить?

– Бежать из города. Тебе не могут угрожать. Ты выплатил свой долг обществу. Теперь ты свободен и можешь вернуться к прежней жизни.

– Я не преступник.

Джордан пожал плечами, как будто слышал подобное сотни раз.

– Ты почти год провел в тюрьме, потому что тебя заставили это сделать. Неужели ты не считаешь, что теперь можешь жить там, где хочешь?

– А может быть, я не хочу.

Фары осветили закусочную, это приехало такси.

– Я очень хорошо разбираюсь в людях. И судя по взгляду, которым ты наградил меня, когда я прервал твое рандеву с известной нам официанткой, сейчас ты лжешь. – Джордан поставил пустую чашку в ведро для грязной посуды, стоявшее у стойки. – Поблагодари за меня Эдди.

– Мистер Макфи, – попросил Джек, – можно я поеду с вами на такси?

 

В свете фонаря, висящего над крыльцом, вокруг головы Джека образовалось некое подобие нимба.

– Я не делал этого! – заявил он.

Их все еще разделяла дверь с противомоскитной сеткой. Эдди приложила к ней ладонь. Джек прижал свою с другой стороны. Эдди думала о тюрьме. Приходил ли кто‑нибудь к Джеку на свидание? Была ли между ними стена, вот как сейчас?

– Уэс мне все рассказал, – призналась она. – В участке в базе есть твое дело. Он даже сказал, что ты приходил становиться на учет как человек, совершивший сексуальное насилие.

– Я обязан встать на учет. Это часть соглашения сторон. В глазах Эдди были слезы.

– Невинных людей в тюрьму не сажают.

– И дети не должны умирать. Эдди, тебе ли не знать, что жизнь не всегда справедлива? – Джек помолчал. – Ты не задумывалась, почему я никогда не прикасался первым? Почему ты первая взяла меня за руку, первая поцеловала?

– Почему?

– Потому что я не хочу быть тем, кем меня считают. Не хочу быть животным, теряющим над собой контроль. И я боюсь, что, прикоснувшись к тебе, прикоснувшись по‑настоящему, уже не смогу остановиться. – Джек через сетку дотронулся губами до ее ладони. – Эдди, ты должна мне верить! Я бы никогда не поступил так с женщиной.

– О них я тоже никогда бы такого не подумала.

– О ком?

Эдди подняла глаза.

– О парнях, которые изнасиловали меня.

 

Ей было шестнадцать, она ходила в старший класс местной школы и была круглой отличницей. Редактор школьной газеты, мечтающая стать журналисткой. Чтобы вовремя завершить работу над выпуском газеты, ей часто приходилось работать по вечерам. Родители были заняты в закусочной, дома ее никто не ждал.

Стояла холодная для апреля погода, настолько холодная, что Эдди, закрыв за собой дверь, пожалела, что не надела джинсы вместо тонкой юбки. Она поплотнее запахнула куртку и пошла вдоль футбольного поля в сторону городка.

Сначала она услышала голоса – трех футболистов, старшеклассников, которые выиграли в прошлом году окружной чемпионат. Смутившись – у футболистов с мозгами большой напряг! – она решила обойти их десятой дорогой, сделав вид, что не заметила у них бутылку виски «Джек Дэниэлс».

– Эдди! – позвал один из них.

Она настолько удивилась, что он знает, как ее зовут, что обернулась.

– Подойди на секунду.

Она, словно птичка, заметившая еду, пошла на зов – осторожно, на что‑то надеясь, но готовая в любой момент улететь прочь от любого движения находящегося поблизости человека.

– Помнишь, ты написала статью о последней игре минувшего сезона? Вышло круто. Верно, парни?

Остальные двое кивнули. Было в них что‑то почти красивое – в разгоряченных лицах, в блестящих шапках волос. Они напоминали незнакомый вид, о котором она читала, но лично никогда не изучала.

– Одна проблема: ты неправильно написала мою фамилию.

– Быть такого не может!

Эдди всегда все перепроверяла, в деталях она была педант.

Парень засмеялся.

– Может быть, я не такой умный, как ты, но я точно знаю, как правильно пишется моя фамилия!

Двое других толкнули друг друга в бок и заржали.

– Хочешь выпить?

Эдди покачала головой.

– Согреешься.

Она робко сделала глоток. Горло обожгло. Она закашлялась и практически все выплюнула на траву. Из глаз потекли слезы.

– Эй, Эдди! – воскликнул первый, обнимая ее. – Расслабься. – Его рука скользнула по ее телу. – Знаешь, а ты не такая тощая, как кажешься, когда идешь по коридору.

Эдди попыталась отодвинуться.

– Мне пора.

– Сперва я хочу, чтобы ты научилась правильно писать мое имя. Компромисс показался ей честным. Эдди кивнула. Парень наклонился ближе.

– Это тайна, – прошептал он.

Она тоже нагнулась, подыгрывая ему, и почувствовала, как его язык проник ей в ухо.

Она отшатнулась, но он крепко держал ее.

– А теперь повтори, – велел он, припечатывая губы к ее губам.

Эдди мало что запомнила из того, что произошло потом. Она помнила только, что их было трое. Что скамейки на трибунах были ярко‑оранжевого цвета. Что страх – в больших дозах – пахнет серой. Что на твоем теле есть места, о существовании которых ты и не догадывалась. Что можно просто безучастно наблюдать, не чувствуя боли.

 

– Ты никогда не задумывался, кто отец Хло? – спросила Эдди.

Они сидели в ее гостиной, Джек тяжело сглотнул комок, вставший в горле.

– Кто из них?

– Не знаю. Никогда не хотела знать. Я решила, что заслуживаю того, чтобы дочь была моей и только моей.

– Почему ты ничего никому не сказала?

– Потому что меня окрестили бы шлюхой. И потому что я не уверена… вообще сомневаюсь… что они что‑то помнят о случившемся. – Она запнулась. – К сожалению, мне просто не повезло. Много лет я задавалась вопросом, почему они так со мной поступили.

– Ты оказалась не в то время не в том месте, – пробормотал Джек. – Мы оба.

Целых восемь месяцев он ненавидел систему за то, что сомнения всегда толковались в пользу женщин. И сейчас, стоя лицом к лицу с Эдди, он понял: можно бросить за решетку миллион невиновных мужчин, но это не искупит вину сильного пола за то, что случилось с ней.

– Они… до сих пор живут здесь?

– Хочешь сразиться с моими драконами, Джек? – Эдди слабо улыбнулась. – Один разбился на мотоцикле. Второй переехал во Флориду. Третий живет здесь.

– Кто?

– Ни к чему тебе это знать, – покачала она головой. – 'Никто не знал о случившемся. Только мой отец. Теперь и ты. Люди решили, что я с кем‑то переспала и забеременела. Я смирилась, Джек. У меня родилась Хло. Это единственное, что я хочу помнить. Свою дочь. Больше ничего.

Джек секунду помолчал.

– Ты веришь, что я невиновен?

– Не знаю, – честно призналась Эдди.

Голос ее упал до шепота. Она так мало знала Джека, что глубина чувств, которые она к нему испытывала, казалась несоразмерной, – словно она открыла кран, а забил гейзер. Она не могла объяснить своих чувств, но в мире вообще много непонятного. Обжигающая любовь сродни свежей сердечной ране – может ненароком «насыпать соли». Она может заставить человека забыться и сосредоточиться исключительно на том, что бьет прямо в сердце.

– Я хочу тебе верить, – сказала она.

– Тогда с этого и начнем. – Джек закрыл глаза и подался вперед. – Поцелуй меня.

– Думаю, сейчас не время…

Он взглянул на нее.

– Я хочу тебе доказать, что я тот, за кого себя выдаю. Хочу доказать, что, что бы ты ни делала, что бы ни говорила, я никогда не обижу тебя.

– Но ты говорил…

– Пожалуйста, – прошептал Джек, – сделай это для нас обоих. Он широко распахнул объятия, и через секунду Эдди поцеловала его в щеку.

– Это совсем не то.

Она провела губами вдоль его шеи, по подбородку, и между ними вспыхнула искорка чувственности – так тонкая нить, пропитанная бензином, от горящей спички превращается в огненную стрелу.

Эта греховность, это желание… Мир заиграл всеми красками. Эдди как будто срывала яркие сиреневые, глубокие оранжевые и обжигающе желтые цветы, опасаясь, что ее поймают на краже чего‑то, что ей не принадлежит, но в то же время зная, что если не возьмет что‑нибудь на память, то у нее сохранятся одни лишь размытые воспоминания.

Она была готова. Она хотела. Эдди потянулась к верхней пуговице рубашки, и в ответ Джек опустил руки вдоль тела.

«Он не сделает этого. Он хочет меня».

Эдди еще никогда в жизни не раздевалась для мужчины. Отец последний раз видел ее голой, когда ей было десять лет. Она робко расстегнула первую пуговицу и перешла к следующей. От взгляда Джека краска смущения залила ее скрытую под тонким розовым шелком бюстгальтера грудь. Она прижала голову Джека к себе, чтобы он коснулся ее кожи.

– Ты как? – прошептал он.

В ответ она поцеловала его в грудь, опустилась к животу и остановилась в том месте, где натянулись его джинсы. Эдди расстегнула молнию, и его мужское естество скользнуло ей в руки.

И в это мгновение она, как никогда, почувствовала себя в безопасности.

– Давай сделаем это ради нас обоих.

«Он во мне», – с удивлением подумала Эдди чуть позже.

«Вот чего мне не хватало», – пронеслось в голове Джека.

 

Июль 1999 года

Лойал,

Нью‑Хэмпшир

 

– Джек, – сказал полицейский, – загляни в участок.

Джек, прижимая плечом мобильный телефон к уху, продолжал запихивать в портфель бумаги.

– Не могу. У меня сегодня назначена встреча. Давай встретимся в зале.

С тех пор как Джей Кавано переехал в Лойал и получил должность детектива, у них с Джеком сложились добрые, приятельские отношения: они частенько вместе ходили поиграть в теннис – «постучать мячиком о стену», а потом отправлялись посетовать за кружкой пива на то, что в городе мало одиноких женщин.

– Ты должен приехать прямо сейчас.

Джек хмыкнул.

– Милый, я и не знал, что тебе так невтерпеж.

– Заткнись, – оборвал его Джей, и впервые Джек заметил, что приятель на взводе. – Послушай, это не телефонный разговор. Объясню, когда ты приедешь.

– Но…

В ответ раздались гудки.

– Черт, – пробормотал Джек, – тогда молись, чтобы дело того стоило!

 

Они познакомились, когда детектив явился в школу побеседовать о мерах безопасности на Хэллоуин. Джей стал для Джека старшим братом, которого у него никогда не было. Летом, в жару, они отправлялись на школьной спасательной шлюпке порыбачить на большеротого окуня. Держа в руках удочки и попивая пиво, они строили невообразимые планы, как завлечь красивейшую из актрис, Хизер Локлир, в этот городишко.

– Думаешь, ты когда‑нибудь остепенишься? – однажды спросил Джек.

Джей засмеялся.

– Я уже настолько остепенился, что пустил корни. В Лойал никогда ничего не происходит.

Как только Джек вошел в кабинет приятеля, тот сразу же вскочил с места. Он смотрел на книжную полку, на ковер, на куртку Джека… только не ему в глаза.

– Что такого важного ты хотел мне сообщить, что это, черт побери, не могло подождать?

– Давай пройдемся.

– А почему мы не можем поговорить прямо здесь?

Джей скривился.

– Пожалуйста, сделай мне одолжение.

Он проводил Джека в зал совещаний. Там стоял стол, стулья и магнитофон.

Джек усмехнулся.

– Я должен исполнить роль полицейского? – Он скрестил руки на груди. – У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. У вас есть право на адвоката.

Он притих, когда Джей отвернулся.

– Эй! – негромко окликнул его Джек. – Что, черт побери, произошло?

Когда Джей снова посмотрел на него, лицо его было невозмутимым.

– Кэтрин Марш утверждает, что у вас была любовная связь.

– Что‑что утверждает Кэтрин Марш? – Джеку понадобилась всего секунда, чтобы обвести взглядом пустую комнату, магнитофон, бесстрастное лицо приятеля. – Я… Ты же меня не арестуешь? Нет?

– Нет. Мы просто беседуем. Я хочу услышать твою версию событий.

У Джека помимо воли бешено забилось сердце.

– Я даже подумать не мог… Ради бога, Джей… Она же… Она же школьница! Клянусь, я никогда и пальцем к ней не прикасался! Не знаю, с чего у нее появились подобные мысли.

– Исходя из имеющихся улик, тебе будет предъявлено обвинение, – сухо сообщил Джей. И добавил уже мягче: – Наверное, тебе следует нанять адвоката, Джек.

Джека захлестнула волна ярости.

– Зачем ты звал меня поговорить, если в любом случае собираешься арестовать?

Между ними повисло молчание, и Джек внезапно понял, почему Джей просил изложить его версию событий: дело тут не в дружбе, а в том, что признание Джека можно было бы использовать против него в суде.

 

Лойал, живописный городок с магазином, неизменным деревянным мостом и рядом белых, обшитых сайдингом зданий, расположенных чуть в стороне от городского парка, – словно зеркальное отражение архитектуры Уэстонбрукской академии. Дом Джека располагался на пригорке. С его крыльца можно было увидеть дом, где жила Кэтрин Марш со своим отцом, преподобным Эллидором Маршем.

Больше всего Джеку нравилось в этом городе то, что когда он шел по улице, то всегда с кем‑нибудь здоровался. Если не с учениками, то с владелицей местного магазина. С начальником почты. С пожилыми братьями‑близнецами, которые никогда не были женаты и служили кассирами в банке, сидя в соседних окошках.

Однако сегодня он шел, втянув голову в плечи и опасаясь встретить знакомых. Он прошел мимо группы подростков и почувствовал, как они повернули головы ему вслед. Он шарахнулся от хозяйки магазина и залился краской стыда, когда она перестала подметать и подняла на него глаза. «Я невиновен!» – хотелось ему закричать, но его крик ничего бы не изменил. Окружающих не интересовала правда, когда можно было порадоваться невезению другого.

Дом Кэтрин Марш утопал в розах, которые тянулись к небу. Он решительно постучал в дверь и отступил, когда открыла сама Кэтрин.

Она была юная и красивая. Казалось, ее кожа светится изнутри. У Джека мгновенно всплыли воспоминания о том, как он обнимал ее после особенно удачного гола, как натягивался свитер на обтянутой бюстгальтером груди.

Ее лицо расплылось в широкой улыбке.

– Тренер!

Он открыл было рот, чтобы бросить ей в лицо обвинение, спросить «За что?», но слова застряли в горле. За спиной Кэтрин появился Эллидор Марш во всем своем гневе фундаменталиста.

– Преподобный… – начал Джек.

Похоже, Эллидор только этого и ждал. На мгновение на его лице отразилась идущая внутри борьба, а потом он ударил Джека в лицо.

Кэтрин закричала, когда Джек скатился по ступенькам в заросли роз. Колючки впились в его легкие шерстяные брюки. Он сплюнул кровь и вытер ладонью рот.

Кэтрин попыталась кинуться к нему, но отец оттолкнул ее. Джек посмотрел на священника.

– Этому учит вас Господь?

– Гореть вам в аду! – выкрикнул тот в ответ.

 

За несколько недель до этого Джек рассказывал десятиклассницам о Древней Греции, в частности о Пелопоннесской войне. Он стоял у доски, и от июльской жары рубашка прилипала к телу.

– Спартанцы были недовольны подписанным договором, а жители Афин мечтали обладать определенной властью… – Он обвел взглядом блестящие от пота лица учениц. – Похоже, никто из присутствующих меня не слушает.

Джек поморщился, заметив, что одна из девушек от жары стала клевать носом. Он и сам не любил эти летние семестры, заведенные в Уэстонбруке для того, чтобы дать возможность ученикам подтянуть хвосты перед поступлением в колледж. Древние стены Уэстонбрука, классы, больше похожие на душегубки, никак не располагали к получению знаний.

Кэтрин Марш, чопорно скрестив ноги, сидела за первой партой. На форменном жакете – крахмальный отложной воротничок.

– Доктор Сент‑Брайд, – простонала она, – что такого интересного и важного в войне, которая произошла больше двух тысячелетий назад в чужой стране? Я имею в виду, что это не история нашей страны. Зачем нам ее учить?

По классу пробежала волна одобрения. Джек оглядел раскрасневшиеся лица.

– Хорошо, – решительно заявил он, – пойдемте на поле.

У него не было никакого определенного плана, он всего лишь хотел, чтобы ученицы сняли надоевшую форму и переоделись во что‑то более удобное. Купальники – самый лучший вариант, у каждой в шкафчике висел купальник. Но он отлично понимал направление их мыслей: они скорее позволят отсечь себе левую руку, нежели предстанут перед одноклассницами, которые худее, выше или обладают более соблазнительной фигурой, почти в неглиже. Тем более перед учителем‑мужчиной. Внезапно Джека осенило, как и приличия соблюсти, и девочкам помочь. Вполне пристойный способ, которым можно воспользоваться на уроке истории.

Он отвел их в столовую, где местные жительницы скрученными артритом руками нарезали капусту.

– Дамы, – заявил он, входя в столовую, – нам нужно несколько скатертей.

Его послали в главный зал, где питались ученики с первого по шестой класс. Здесь лежали аккуратно сложенные стопки скатертей. Джек взял скатерть. Потом потянулся за следующей, и еще за одной, пока все ученицы класса не получили по скатерти.

– В чужой стране жить – чужие обычаи любить. А если уж речь зашла о Греции… – Он взял скатерть и завернулся в нее. – Опля! Вот вам и тога.

Он отвел их в раздевалку для девочек.

– Я хочу, чтобы все переоделись в купальники, а потом обмотались скатертями. На всякий случай возьмите с собой школьную форму.

– На какой случай?

Джек усмехнулся.

– На случай, если придется спешно отступать, скрываясь от полиции нравов.

«Или директора школы», – про себя добавил он.

– Тогда сразу можете нарисовать мне на лбу букву «Н», – пробормотала одна, – что означает «неудачница».

Ученицы потянулись в раздевалку, а потом стали выходить одна за другой, каждая со свертком одежды.

– Ну? – спросил Джек. – Уже лучше?

Последней из раздевалки показалась Кэтрин Марш. Она была, как и все, в тоге… но без купальника. Проходя мимо Джека, она обнаженным плечом, гладким и загорелым, коснулась его руки.

Джек спрятал улыбку. Девочки в этом возрасте – особенно влюбчивые – становятся такими же «ловкими», как паровой каток.

Он повел их на футбольное поле, где они положили школьную форму на землю и построились.

– Начнем. Сначала благодаря мирному договору, подписанному спартанцами, вы жили в мире и согласии. – Он разделил девочек на две группы. – Вы спартанцы, – сказал он первой группе, – и хотите вести войну на суше, потому что хороши в наземной битве. А вы, – он кивнул афинянам, – предпочитаете морское сражение, потому что именно в этом вам нет равных.

– Но как нам узнать, кого убивать? – спросила одна из учениц. – Мы все одинаковые.

– Отличный вопрос! Однажды дружелюбный сосед может превратиться во врага только из‑за политических разногласий. И что в таком случае делать?

– Прежде чем доставать меч, спросить?

Джек встал за спиной у задавшей вопрос и сделал вид, что перерезает ей горло.

– А в следующую секунду ты уже мертв.

– Держаться своих! – выкрикнула другая.

– Быть крайне осторожным!

– Нанести удар первым!

Джек улыбнулся. Ученицы все больше оживлялись, участвуя в воображаемом сражении, и наконец принялись чуть ли не кататься по футбольному полю, оставляя на скатертях зеленые пятна от травы. Потом обессиленно повалились на траву, глядя на перистые облака, раскинувшиеся по небу, словно длинные руки и ноги балерин.

На Джека упала чья‑то тень. Он повернулся и увидел Херба Тейера, директора академии Уэстонбрук.

– Доктор Сент‑Брайд, на одно слово.

Они отошли в сторону.

– Боже, Джек! Ты хочешь, чтобы на нас подали в суд?

– За что? За урок истории?

– С каких это пор в учебный план включили раздевание?

Джек покачал головой.

– Переодевание. Это разные вещи. Дети в этом возрасте, как щенки; чтобы заставить работать их мозги, сначала нужно, чтобы взыграла кровь. В такую жару сидеть в классе – самоубийство. – Он выдал свою самую лучезарную улыбку. – Это все равно что ставить пьесу Шекспира.

Херб вытер мокрый лоб.

– Джек, меня единственное беспокоит: чтобы они из‑за твоей боевой подготовки не забыли то, чему ты их учишь. Удостоверься, что они надели форму, прежде чем отправлять их на полосу препятствий. – Он пошел, но в последний миг обернулся. – Я понимаю, что и зачем ты делаешь. Но человек, который сейчас переходит улицу и явился только ко второму акту, увидит совершенно другую картину.

Джек дождался, пока директор уйдет. Потом подошел к ученицам, на лицах которых читалось живое любопытство.

– Кто вышел победителем? – спросила Кэтрин Марш.

– Доктор Тейер не против нашего воображаемого сражения, но настоятельно рекомендует вам надеть школьную форму.

Девочки застонали, но все же стали собирать одежду, которую принесли с собой на поле.

– Нет, – сказала Кэтрин, – я спрашивала, кто выиграл войну.

– Пелопоннесскую? Никто. Обе стороны полагали, что их стратегии истощат силы противника и заставят его сдаться. Но прошло десять лет, а никто никому не уступил.

– Вы имеете в виду, что они продолжали воевать, потому что ни одна из сторон не хотела уступать?

– Да. Когда был подписан мирный договор, речь уже шла не о том, кто прав, а кто нет, просто хотелось положить конец войне. – Он хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. – А сейчас одеваться!

Девочки потянулись в раздевалку. «Красота – это правда, а правда – красота», – подумал Джек, глядя им вслед. Он прошел чуть вперед и почувствовал, что на что‑то наступил. Кусочек материи, красный атласный бюстгальтер, случайно оброненный одной из девочек. К внутреннему шву была пришита бирка с именем – обязательное требование для всех учениц закрытого учебного заведения. «Кэтрин Марш», – прочел Джек. Он покраснел и засунул находку себе в карман.

 

Офис Мелтона Спригга даже при самом широком полете фантазии не производил должного впечатления. Он располагался прямо над китайским ресторанчиком, и в нем было не продохнуть от запаха классического блюда сычуаньской кухни – курицы гун‑бао. Кондиционера здесь не было, на полу и столе валялись бумаги, и стоял всего лишь один шкаф.

– Давно хочу здесь убрать, – пропыхтел он, сбрасывая стопку журналов со стула.

На долю секунды Джеку захотелось сбежать, но он сел и положил руки на подлокотники кресла, чтобы успокоиться.

– Ну‑с, – произнес Мелтон, – чем могу вам помочь?

Джек только сейчас понял, что еще не произнес ни слова, они будто прилипли к нёбу.

– Похоже, мне скоро предъявят обвинение.

Мелтон осклабился.

– Отлично! Вот если бы вы сказали, что хотите заказать свинину по‑пекински, то обратились бы не по адресу. Почему вы так решили?

– Меня пригласили в полицию… поговорить… несколько дней назад. Одна девочка, моя ученица, намекнула, что она и я… что мы с ней…

Мелтон присвистнул.

– Дальше я догадываюсь.

– Я этого не делал, – стоял на своем Джек.

– Давайте не будем торопить события.

 

Несмотря на жару, Джек решил выйти на пробежку. Он надел старый тонкий вязаный свитер, который носил еще в колледже, шорты и побежал на восток от дома. Он пробежал четыре километра, шесть, десять… Пот застил глаза, он задыхался. Он был уже за городом, но все продолжал бежать. Дважды обогнул пруд. И когда понял, что как ни старайся, но от страха не убежишь, упал около воды, обхватил голову руками и заплакал.

 

Кэтрин Марш отчетливо помнила день, когда Джек Сент‑Брайд прикоснулся к ней.

Она была нападающей, не сводила глаз с мяча, полная решимости забить гол в ворота противника, и совершенно не заметила, как на нее наскочила исполненная такой же решимости игрок другой команды. Они с громким стуком ударились головами, и это было последним, что слышала Кэтрин, прежде чем потерять сознание. Когда пришла в себя, над ней уже склонился тренер. Его золотистые волосы, словно нимб, сверкали на солнце – так всегда в фильмах выглядит герой, который приходит на помощь.

– Кэтрин, – позвал он, – ты как?

Сначала она даже ответить не могла, потому что его руки ощупывали ее тело, проверяя, нет ли переломов.

– Похоже, у тебя напухла лодыжка, – сказал он. Потом стянул бутсы, носок и стал внимательно разглядывать ее потную ногу, словно принц ножку Золушки. – Ничего страшного. Все отлично, – констатировал он.

А Кэтрин подумала: «Да, рядом с вами».

Она понимала, что между ними особые отношения: он оставлял ее после тренировок, чтобы отработать удар, а иногда даже приобнимал за плечи, когда они вместе возвращались с футбольного поля. Когда она призналась, что подумывает о том, чтобы переспать с Билли Хейнсом, именно тренер отвез ее в соседний городок, чтобы купить противозачаточные таблетки. Сперва, правда, не хотел, но потом согласился, потому что она ему небезразлична. А когда спустя два дня Билли ее бортанул, тренер позволил ей порыдать на своем плече.

Она неоднократно в течение дня задавалась вопросом, куда он дел бюстгальтер, который она потеряла после урока истории. Он совершенно случайно выпал из вороха ее одежды… или, может быть, как казалось уже сейчас Кэтрин, это вмешалась сама судьба. Она заметила отсутствие бюстгальтера и вернулась на поле, чтобы подобрать его, и как раз в это время тренер поднял его и положил в карман. Она почему‑то отвернулась и не стала требовать свою вещь назад. Может быть, он спит, сунув его под подушку. Может быть, тонкий шелк струится сквозь его пальцы, а он представляет, что это ее кожа.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.