Сделай Сам Свою Работу на 5

Последняя неделя июня 2000 года 3 глава

Со свидания она пришла молчаливая и расстроенная. Настолько расстроенная, что сперва Джек подумал, что она все о нем узнала. Но видя, как ожесточенно она взялась за работу, он понял, что это обыкновенное самобичевание: как будто она обязана работать в два раза прилежнее, чтобы компенсировать несколько часов отдыха.

Джек поднес гамбургер ко рту и откусил. Эдди уже принялась за солонки, досыпая туда рис, чтобы соль не слеживалась. Из телевизора через встроенные колонки донеслась музыкальная заставка к викторине «Рискуй!», и Джек, сам того не замечая, собрался. В студии в безукоризненном костюме появился Алекс Требек. Он поприветствовал троих участников и указал на табло, где вспыхнули категории первого раунда.

«Люди научились обрабатывать этот металл в 1500 году до Р. X.».

– Железо, – произнес Джек.

Один из участников нажал кнопку.

– Железо, – повторила женщина слова Джека.

– Верно! – воскликнул Алекс Требек.

Эдди посмотрела на Джека, потом на телевизор и улыбнулась.

– Любишь викторины?

Джек пожал плечами.

– Наверное.

«В 1950‑х годах эта калифорнийская компания стала первой винодельческой компанией, самостоятельно изготавливающей бутылки для своей продукции».

– «И‑энд‑Джей Галло».

Эдди поставила на стол солонку, которую держала в руках.

– Ты не просто любишь викторины, – сказала она, останавливаясь у Джека за спиной, – ты настоящий знаток.

«Девять из двенадцати глав этой библейской книги посвящены мечтам и видениям в Вавилоне».

– Книга пророка Исайи? – предположила Эдди.

Джек покачал головой.

– Даниила.

«В оригинальном еврейском написании каждая новая строка трех частей его «Плача» начинается с новой буквы, начиная с первой "алеф"».

– «Плач Иеремии».

– Ты хорошо знаешь Библию, – заметила Эдди. – Ты что, священник?

Джек невольно рассмеялся.

– Нет.

– Какой‑нибудь профессор?

Джек прикрыл рот салфеткой.

– Я посудомойщик.

– В таком случае кем ты был вчера?

«Заключенным», – подумал Джек, но опустил глаза и сказал:

– Просто человеком, который не любил делать то, что приходилось делать.



Она улыбнулась, удовлетворенная ответом.

– Мне повезло.

Эдди взяла швабру, которую он принес из кухни, и начала тереть линолеум.

– Я вымою.

– Ешь давай, – возразила Эдди. – Я сама.

Такие мелкие проявления заботы могут сломать его. Он чувствовал, что крошечные трещинки уже начали появляться в его панцире, который он пообещал не снимать, чтобы больше никто не смог подобраться достаточно близко и ранить его. Но вот появилась Эдди, которая верит ему на слово и делает за него работу, – хотя, по словам Делайлы, судьба была к ней не слишком‑то благосклонна.

Ему хотелось хоть как‑то ее поддержать, сказать, что он все понимает, но после года молчания слова не так просто слетали с его губ. Поэтому он очень медленно взял горсть картофеля фри и положил на нетронутую тарелку Хло. Через секунду он положил туда и свой соленый огурец. Когда Джек закончил, то заметил, что Эдди наблюдает за ним, опершись на швабру. Она была готова ринуться в бой.

Эдди подумала, что он смеется над ней. Это читалось в глубине ее глаз, опухших и покорных. Пальцы сжимали деревянную ручку швабры.

– Я… брал у нее в обед, – произнес Джек.

– У кого?

Едва слышный шепот.

Джек не стал отводить взгляд.

– У Хло.

Эдди ничего не ответила, только крепче сжала швабру и начала елозить ею по полу. Она мыла линолеум, пока он не заблестел, пока лампы на потолке не отразились в ведре с остатками средства для мытья, пока у Джека не заболели глаза смотреть, как она яростно и одновременно равнодушно моет пол, – она так сильно напомнила Джеку его самого.

 

К тому времени, как Эдди закрыла и заперла за собой дверь, на улице повалил снег. Огромные снежинки, сцепившись в полете, напоминали ловких парашютистов. Эдди мысленно застонала. Это означало, что завтра придется подняться пораньше и чистить тротуар.

Джек стоял чуть в стороне, отогнув отвороты спортивной куртки, чтобы прикрыть шею от холода. Эдди была абсолютно уверена, что не стоит ворошить чужое прошлое, – она сама являлась образчиком «могилы», умеющей хранить тайны. Она понятия не имела, что за человек появился в Нью‑Хэмпшире зимой без пальто; она никогда не встречала человека, который был бы настолько умен, что знал все ответы на вопросы викторины, но согласился на черную работу за гроши. Если Джек предпочитает не высовываться – на то его воля.

И она не станет размышлять о его нетривиальной реакции на Хло.

– Что ж, до завтра, – попрощалась она.

Казалось, Джек не услышал. Он стоял к ней спиной, вытянув перед собой руки, и Эдди с изумлением поняла, что он ловит снежинки.

Когда последний раз она думала о снеге не как о докучливой помехе?

Она открыла дверцу машины, завела мотор и аккуратно выехала с парковки. Позже она не могла вспомнить, что заставило ее посмотреть в зеркало заднего вида. Если бы не свет фонаря, стоящего перед закусочной, она бы, наверное, не заметила, что Джек сидит на бордюре, втянув голову в плечи.

Чертыхнувшись, Эдди резко повернула влево, объехала парк и вернулась к закусочной.

– Тебя подвезти?

– Нет, спасибо.

Эдди вцепилась в рулевое колесо.

– Тебе негде переночевать, да? – Он не успел возразить, как она вышла из машины. – Я случайно знаю свободную комнату. Плохая новость заключается в том, что там есть еще один жилец, чей нрав нельзя назвать веселым. Хорошая – в том, что если среди ночи проголодаешься, то можно поживиться в кухне. – Во время своей речи Эдди снова отперла закусочную и переступила через порог. Она заметила, что Джек, весь в снегу, в нерешительности застыл за ее спиной. – Послушай, моему отцу нужна компания. На самом деле это ты делаешь мне одолжение.

Джек даже не шелохнулся.

– Почему?

– Почему? Потому что когда он слишком долго остается в одиночестве, то… огорчается.

– Нет, почему ты делаешь это для меня?

Эдди встретилась с его подозрительным взглядом. Она поступала так, потому что знала: когда опускаешься на самое дно, необходим человек, готовый протянуть тебе руку помощи. Она поступала так, потому что понимала: в мире с засильем телефонов, факсов и Интернета можно оставаться совершенно одиноким. Но она понимала, что если скажет об этом Джеку, то он из гордости припустит по улице, только она его и видела.

Поэтому Эдди промолчала и вместо ответа прошла по напоминающему шахматную доску полу закусочной.

Сегодня вечером в викторине выпала категория «Древнегреческая мифология».

«Этому герою разрешили вернуть свою возлюбленную Эвридику из царства мертвых, но он навечно потерял ее, когда слишком рано оглянулся, чтобы посмотреть, идет ли она следом».

Эдди не станет поступать так, как Орфей. Она продолжала идти, не оборачиваясь, пока не услышала негромкий звон колокольчиков на двери – свидетельство того, что Джек вошел за ней.

 

Сентябрь 1999 года

Северный Хейверхилл,

Нью‑Хэмпшир

 

У Альдо Легранда на лбу была татуировка 10 x 10 – уже одного этого Джеку было бы достаточно, чтобы обходить его десятой дорогой. Он никак не отреагировал, когда Джек опустился на койку, и продолжил писать в пурпурном блокноте, обложка которого была изрисована свастикой и кобрами.

Джек начал выкладывать свои пожитки в небольшую пластмассовую коробку, стоявшую в ногах койки.

– На твоем месте я бы этого не делал, – предупредил Альдо. – Гора ссыт туда, если приспичит среди ночи.

Джек не обратил внимания на это предупреждение. Он уже целый месяц сидел в окружной тюрьме Графтона. Каждого нового заключенного сначала помещают в режим строгой изоляции, но через две недели ему разрешено подать ходатайство о переводе в режим средней изоляции – конечно, при условии хорошего поведения. Еще спустя две недели заключенного могут перевести в режим минимальной изоляции. Каждый раз, переходя в другой блок, Джеку приходилось сталкиваться со своеобразными проверками, которые устраивали ему сокамерники. В «строгаче» на него плюнули. В средней изоляции дали по почкам и в пах в темном уголке, который не просматривался камерами видеонаблюдения.

– Гора как‑нибудь переживет, – бросил сквозь зубы Джек.

Он положил книги, взятые из тюремной библиотеки, сверху и засунул пластмассовую коробку под нижнюю койку.

– Читать любишь? – спросил Альдо.

– Да.

– С чего бы это?

Джек оглянулся через плечо.

– Я учитель.

Альдо осклабился.

– Ага, a я работаю на асфальтоукладчике, но все же не рисую посреди дороги прерывистую желтую полосу.

– Это не совсем одно и то же, – возразил Джек. – Я люблю приобретать знания.

– По книгам жизнь не узнаешь, профессор.

Джек уже знал, что жизнь бессмысленна. У него было целых четыре недели, чтобы поразмыслить на эту тему. Почему такой, как он, вообще слушает то, что говорит такой, как Альдо Легранд?

– Будешь и дальше кривляться и задирать нос, – сказал Альдо, – станешь лакомой конфеткой для остальных парней.

Джек попытался не обращать внимания на то, как тревожно забилось сердце. Этого страшится каждый мужчина, когда представляет себе тюрьму. Разве не смешно – а может, это кара божья! – быть осужденным за изнасилование и самому стать жертвой тюремного насилия?

– За что тебя? – поинтересовался Альдо, зажав ручку в зубах.

– А тебя за что?

– За изнасилование.

Джек не хотел признаваться сокамернику, что осужден по той же статье. Да и себе он в этом признаваться тоже не хотел.

– Я не делал того, в чем меня обвиняют.

При этих словах Альдо запрокинул голову и засмеялся.

– Мы все невиновны, профессор, – сказал Альдо. – Все.

 

Режим минимальной изоляции напоминал ромашку: от зоны отдыха, находящейся в центре, расходились, словно лепестки, небольшие группы коек. В отличие от нижних этажей, здесь не было камер – только одна дверь и кабинка надзирателя посредине. Ванные комнаты находились в стороне от зоны отдыха, и заключенные могли ходить туда, когда им заблагорассудится.

Джек намеренно пошел в ванную за полчаса до отбоя, когда все смотрели телевизор. Проходя мимо, он заглянул в зону отдыха. Ближе всех к телевизору, сжимая в кулаке пульт, сидел здоровенный негр. По негласной иерархии он занимал самое высокое положение: именно он выбирал, какие программы смотреть. Остальные заключенные располагались согласно своей близости к «королю»: приятели сидели у негра за спиной и так далее до самых задних рядов, где разместились «отщепенцы», которые изо всех сил пытались не попадаться ему на пути.

Когда Джек вернулся к своей койке, Альдо уже ушел. Он быстро разделся до трусов и футболки, залез под одеяло и отвернулся к стене. Он задремал, и ему приснилась осень с хрустящим, пахнущим яблоками воздухом и пронзительно синим небом. Он представил, как его команда бежит, разминаясь, по мягкой земле, от рифленых подошв отскакивают комья земли, поэтому к концу тренировок девочки полностью «перелопачивают» верхний слой. Ему снилось, как их хвостики подпрыгивают на спине, а ленты развеваются на ветру.

Проснулся Джек весь в поту – так всегда происходило, когда он вспоминал о случившемся. Но не успел он отмахнуться от неприятных воспоминаний, как почувствовал, что чья‑то рука сжимает его горло, вдавливая в тощий матрас. Первое, что Джек сумел разглядеть, – это желтые белки глаз незнакомца. Тот заговорил, и в темноте блеснули его зубы.

– Ты дышишь моим воздухом, говнюк.

Он видел этого мужчину раньше – именно он держал в руках пульт. Альдо называл его Горой. Под футболкой бугрились стальные мышцы. Джек занимал верхнюю койку, но при этом глаза негра находились на уровне его глаз, следовательно, роста он был метра под два. Джек потянулся к стальной руке, сжимающей горло.

– Здесь много воздуха, – прохрипел он.

– Было много, пока ты не пришел, козел. А теперь мне приходится делить его с тобой.

– Прости, я не буду дышать, – пообещал Джек.

Практически сразу же здоровяк ослабил хватку и без лишних слов повалился на свою койку. Джек лежал без сна, сдерживая дыхание и пытаясь не вспоминать, как толстые пальцы Горы, отпустив его горло, нежно его погладили.

 

Коровы вызвали у Джека удивление. Каждая была прикована к столбу, и сначала он подумал, что это какая‑то жестокая шутка: в тюрьме даже животных сажают на цепь. Но через несколько дней работы на ферме он понял, что их никогда не спускают с цепи, – не из‑за жестокости, а потому что самим коровам так удобнее. Джек смотрел на их апатичные морды и недоумевал: неужели и он закончит так, неужели после нескольких месяцев, проведенных в заточении, просто перестаешь бороться?

Братья‑близнецы, которые владели фермой, поставили его кормить коров: в его обязанность входило смешивать зерно из двух разных силосных ям в автоматической подвесной мешалке с раструбом, а потом развозить его на тачке и раскладывать по кормушкам. Джек покормил коров рано утром, еще до дойки, а сейчас, в половине пятого утра, должен был покормить их еще раз и повез тележку в самый дальний угол огромного коровника. Здесь все было в паутине и царил полумрак. Сегодня утром он испугался до смерти, когда из‑за балки вылетела летучая мышь и коснулась его плеча своими тонкими, прозрачными крыльями.

Автоматическую мешалку приводил в движение продолговатый выключатель, находившийся на одной из массивных деревянных вертикальных балок. Джек включил мешалку, дожидаясь, пока зерно заполнит воронку. Мешалка работала с оглушительным шумом, словно шел ливень с градом.

От первого удара по почкам Джек упал на колени. Он оперся руками о цементный пол и изогнулся, пытаясь увидеть, кто напал на него сзади.

– Вставай! – велел Гора. – Я еще не закончил.

 

Визит в тюремный лазарет стоил три доллара. Заключенные в основном ходили туда, чтобы поглазеть на медсестру, одну из немногочисленных женщин в тюрьме. Сказаться больным и потаращиться на ее грудь, вздымающуюся под белым халатом, все лучше, чем сидеть в камере полтора на полтора или молоть зерно. Заплатившие три доллара могли рассчитывать на двадцатиминутный осмотр на одной из обитых клеенкой кушеток и таблетку тайленола.

Джека в лазарет доставил надзиратель, который заверил его, что это посещение бесплатное. Один из братьев‑близнецов, владеющих фермой, обнаружил Джека в куче силоса по шею, на его синей джинсовой рубашке растеклось кровавое пятно в форме сердца. Джека никто ни о чем не спрашивал, да и сам он ничего не стремился объяснить.

Сестра сложила на металлический поднос бинты и вату.

– Не хотите рассказать, что произошло?

Джек едва мог разговаривать из‑за невыносимой боли, которая пронзала его каждый раз, когда он поворачивал голову.

– Кровь из носа пошла, – прохрипел он.

– Впервые вижу, чтобы из‑за носового кровотечения сломался хрящ в носу. А как быть с ушибом позвоночника и ребер? Или я должна думать… что вас лягнула корова?

– Похоже на правду, – согласился Джек.

Медсестра покачала головой, заткнула ему ноздри ватой и отправила назад в блок. Там в зоне отдыха заключенные играли в настольные игры. Джек подошел к свободному столу и начал раскладывать пасьянс.

Неожиданно сидящий через два стола за «Эрудитом» Альдо схватил своего напарника за воротник.

– Ты назвал меня лгуном?

Тот посмотрел ему прямо в глаза.

– Да, Легранд. Именно лгуном.

Джек отвернулся и перевернул даму пик. Положил ее на колонку с бубновой пятеркой.

– А я тебе говорю, есть такое слово! – настаивал Альдо.

На крики явился дежурный надзиратель.

– В чем дело, Альдо? Кто‑то не хочет делиться с тобой своими игрушками?

Альдо ткнул пальцем в игровое поле.

– Разве нет такого слова?

Надзиратель нагнулся поближе.

– Охра. Никогда такого не слышал.

– Такое слово есть, – негромко сказал Джек.

Альдо с довольной улыбкой повернулся к нему.

– Скажи им, профессор. Я нашел его в одной из твоих книг.

– Охра – это цвет. Оттенок оранжевого, – пояснил Джек.

– Двадцать семь очков, – добавил Альдо.

Его противник прищурился и посмотрел на Джека.

– Почему, черт возьми, я должен тебе верить?

– Потому что он много читает, – сказал Альдо. – И знает ответы на все вопросы.

Джеку хотелось только одного: чтобы Альдо заткнулся.

– А проку от этого, – пробормотал он.

 

Джек скреб лопатой по бетону, задыхаясь от едкой вони, когда насыпал очередную порцию навоза в тачку. Коровы, изогнув крепкие шеи, смотрели на него огромными карими глазами. Их вымя налилось молоком, они мычали.

Одна из коров, взмахнув невероятно длинными ресницами, опустила голову. Джек переложил лопату в другую руку и погладил пятнистые черно‑белые бока. От прикосновения к теплой шкуре животного к горлу подступил комок.

Вдруг лопата отлетела в сторону, а сам он оказался на полу. Он чувствовал, как солома колет висок, ощущал вонючую кучу навоза под своей щекой и холодный воздух на спине и ягодицах, когда с него сдернули джинсы. Прямо над его головой раздался низкий голос Фелчера:

– И много ты знаешь, Эйнштейн? Знаешь, например, что я с тобой сделаю?

Джек почувствовал, как мясистые пальцы Горы сдавили ему шею. Он слышал, как расходится каждый зубчик на молнии.

– Господи, Гора, – раздался голос, – не мог найти кого‑нибудь другого?

Гора навалился на Джека.

– Заткнись, Легранд! Это не твое дело.

– А чье? Сент‑Брайд побился с чуваками об заклад. Он утверждает, что знает все ответы в викторине «Рискуй!» еще до того, как их дадут участники. Если он проиграет, будет должен каждому по банке кофе.

Джек осторожно вдохнул. Он не спорил ни с Альдо, ни с кем‑то другим в блоке, но готов был истратить все свои сбережения на кофе, если это чудовище слезет с него.

– Завтра мы заполняем продуктовый заказ, и если благодаря тебе он сегодня окажется в лазарете, то на той неделе нам кофе не видать.

Гора отпустил Джека. Тот повернул голову и увидел, что негр застегивает джинсы, задумчиво глядя на него.

– Я смотрел эту викторину. Еще никому не удавалось ответить на все вопросы. – Он скрестил руки на груди. – Если проиграешь, я кофе не хочу.

– Хорошо. Куплю тебе шоколадный батончик.

Тут же руки Горы сжали плечи Джека и приподняли его над землей.

– Если сегодня ответишь правильно на все вопросы, до завтра я оставлю тебя в покое. Но ты будешь играть и завтра, и послезавтра. Как только облажаешься, ты мой. – Он коснулся подбородка Джека, подушечки его пальцев были мягкими. – Проиграешь – приползешь ко мне.

Джек замер. Когда Гора вышел из коровника, он без сил опустился на солому. Штаны его так и остались спущенными до колен. Джек сел, пытаясь отдышаться.

– Ты как?

Пока Альдо не подал голос, Джек не вспомнил о его присутствии.

Он вытер нос рукавом и кивнул.

– Спасибо.

– Не за что, – пожал плечами Альдо. – Мы все побывали в твоей шкуре. Но больше чьей‑то задницы Гора любит новые забавы.

Залившись краской стыда, Джек начал поправлять одежду.

Его била нервная дрожь – запоздалая реакция на то, что едва ли не произошло. В тюрьме теряешь все – статус, работу, дом. От одной только мысли, что любой человек может отнять у заключенного еще больше – нечто, что нельзя вернуть, например достоинство, – он настолько разозлился, что, казалось, даже кровь в нем закипела.

 

Джек выиграл. И, подобно Шахерезаде, на несколько дней получил отсрочку приговора. У него появилось маниакальное хобби: восемь часов он работал, потом брал в тюремной библиотеке столько книг, сколько разрешалось, и нес их на свою койку. Он читал перед обедом, во время обеда, после обеда… Читал, пока знакомые мелодии телевизионной викторины не наполняли комнату отдыха. Он засыпал с мыслью о составе коктейля «Том Коллинз», просыпался с мыслью о русско‑китайской войне. И вскоре был уже не одинок в своем увлечении. Заключенные, которые вначале злились, что так и не получили свой кофе, осознав, что самоуважение возбуждает не хуже кофеина, начали болеть за Джека. Из желания помочь ему они тоже стали брать книги в библиотеке и придумывать вопросы. Они забрасывали ими Джека, когда он чистил зубы, убирал за собой поднос в столовой, застилал койку.

Через неделю вся окружная тюрьма знала о пари между Джеком и Горой Фелчером. Надзиратели делали между собой ставки, предсказывая день, когда Джек в конце концов ошибется. Режимы строгой и средней изоляции следили за его победами, передававшимися по «цыганской» почте. И в семь вечера все телевизоры в тюрьме переключались на канал, где шла викторина.

Однажды вечером по уже заведенному порядку Джек сел слева от Горы Фелчера, не сводя глаз с экрана над головой. Выигрывала женщина с непослушными вьющимися волосами. Ее звали Изабель.

«Крылатые выражения за шестьсот», – сказала она.

«Историк Публий Корнелий Тацит говорил, что они находятся "на стороне сильнейших"».

Все заключенные в ожидании уставились на Джека, даже дежурный надзиратель отложил свой кроссворд и, скрестив руки на груди, остановился неподалеку. Джек почувствовал, как из горла рвется ответ – легко, беспечно.

– Ангелы.

В следующее же мгновение он понял, что ответил неправильно.

– Я имел в виду…

– Боги, – ответила игрок.

Зазвенел звонок, и сумма выигрыша Изабель увеличилась на шестьсот долларов. В комнате отдыха стало так тихо, что Джек слышал биение своего сердца. Он настолько уверился в собственных силах, что даже перестал задумываться, прежде чем ответить.

– Боги, – повторил Джек, облизав пересохшие губы. – Я хотел сказать «боги».

Гора повернулся к нему. Глаза у него были бесстрастные и черные, как вулканическое стекло.

– Ты проиграл, – констатировал он.

 

В знак сочувствия все оставили Джека в покое. Когда он заходил в уборную, когда появлялся в столовой, окружающие делали вид, что не замечают его. Заключенные считали, что он напуган до немоты. Это они понять могли – на сегодняшний день уже всем было известно, что Джек поставил на кон свою добрую волю. Одно дело, когда тебя изнасиловали, и совершенно другое, когда ты приносишь себя в жертву.

Но Джек не боялся. Он настолько злился, что не смог бы вымолвить и слова, не выплеснув свой гнев. А ярость он предпочитал держать внутри, чтобы она тлела, как угольки, в надежду опалить Гору Фелчера и оставить на нем такие же незаживающие раны, какие, как казалось Джеку, навсегда останутся на нем.

В тот день, когда Джек проиграл пари, к нему подошел Альдо.

– Просто сделай и забудь. И никогда не вспоминай об этом, – негромко посоветовал он. – Как и о тюрьме.

 

Джек стоял в коровнике и смотрел, как напрягаются мышцы Горы, когда он забрасывает сено на стог, который скирдовал в углу.

– Язык проглотил? – спросил Гора, стоя спиной к Джеку.

– Да нет.

– Да нет! – передразнил его Гора. – Он теперь мой, как и ты. Весь, с потрохами.

Фелчер снял рабочие рукавицы. На его лбу бисеринками поблескивал пот, футболка спереди тоже была мокрой.

– Я уже начал было сомневаться, что ты отдашь долг. – Он опустился на сено. – Давай снимай штаны.

– Нет.

Гора прищурился.

– Ты должен гореть желанием.

– Я сам пришел, – равнодушно сказал Джек. – Это все, о чем мы договаривались.

Гора швырнул его на спину, вывернув руку и зажав шею в стальные тиски.

– Ты возомнил себя умником, а даже не знаешь, когда нужно закрыть рот!

Джек собрал всю свою волю в кулак и сделал то, чего Гора никак не ожидал: он замер и покорился.

– Я и есть умник, болван, – негромко произнес Джек. – Я достаточно умен, чтобы понять: тебе меня не сломать, даже если оставшиеся семь месяцев ты будешь дрючить меня трижды в день. Потому что я не стану думать о том, как ты жесток. Я буду думать, насколько ты жалок.

Гора ослабил хватку вокруг его шеи.

– Ни черта ты обо мне не знаешь!

В наказание и в подтверждение своих слов он прижался к Джеку сзади. Ни намека на возбуждение.

– Ни черта ты не знаешь!

Джек старался не думать о том, что может произойти, если он чересчур сильно надавит на больную мозоль или перегнет палку.

– Похоже, ты не можешь меня трахнуть, – произнес он и тяжело сглотнул. – Почему бы тогда тебе не трахнуть самого себя?

С ревом, который вспугнул воробьев на балке, Гора отскочил от Джека. Ему никогда не приходилось насиловать человека, который вроде бы и покорился, но не сломался. И это крошечное отличие сравняло их силы.

– Сент‑Брайд!

Джек повернулся со скрещенными на груди руками – отчасти потому, что хотел выглядеть спокойным, отчасти чтобы не сломаться.

– Ты мне не нужен, я могу иметь сотню других! – бесновался Гора. – Я тебя отпускаю, вали отсюда!

Но Джек не шелохнулся.

– Я сам ухожу, – медленно произнес он, – и это большая разница.

Негр едва заметно наклонил голову в знак согласия. Они вышли из коровника на слепящий солнечный свет. Между ними было всего полметра, а казалось – непреодолимая стена.

 

Через три месяца истек срок, который Фелчер отбывал за кражу со взломом. Тем же вечером комната отдыха гудела. Теперь, когда Гору освободили, расстановка сил изменилась.

– Там хоккей идет, идиот! – выкрикнул какой‑то заключенный.

– Ага, a твоя мамаша – вратарь!

В коридоре эхом отозвались шаги дежурного надзирателя, который спешил на крики. Джек закрыл книгу и подошел к столу, где двое мужчин бросались оскорблениями, словно дротиками. Он наклонился, взял пульт, уселся на стул перед телевизором и переключил на викторину.

«Это слово на хинди означает «принц» и произошло от «реке» – латинского "король"».

– Раджа! – выкрикнул кто‑то из глубины комнаты.

«Два государства, самый большой процент населения которых составляют шииты».

– Иран и Саудовская Аравия, – сказал Альдо, занимая место рядом с Джеком.

Мужчина, который хотел смотреть хоккей, уселся у них за спиной.

– Иран и Ирак, – поправил он. – Ты что, дурак?

Дежурный вернулся в кабинку.

Джек, который держал на колене пульт, словно скипетр, знал ответ на каждый вопрос.

 

Конец марта 2000 года

Сейлем‑Фоллз,

Нью‑Хэмпшир

 

Ежедневно в последние три недели Джек, просыпаясь в гостевой комнате апартаментов Роя Пибоди, выглядывал в окно и видел Стюарта Холлингза, постоянного посетителя, который выгонял по утрам свою корову пастись. Старик неизменно выходил в половине шестого, ведя покорное животное на веревке, и корова, с трудом волоча ноги, шла за хозяином, словно преданная собака.

Сегодня утром, когда зазвонил будильник, Джек по привычке выглянул из окна, но увидел лишь одинокую машину, ехавшую по главной улице, и лужи на асфальте, больше напоминавшие озера. Он оглядел парк. Ни Стюарта, ни его коровы не было видно.

Джек пожал плечами, схватил чистую футболку и широкие шорты – результат его похода в местный магазин сети «Уолмарт», который он совершил с первой же получки, – и вышел в коридор.

Вышедший из ванной Рой, увидев Джека, вздрогнул.

– О боже! – воскликнул он. – Мне приснилось, что ты умер.

– Должно быть, кошмарный сон?

Рой отвернулся.

– Реальность, когда я понял, что ошибся, намного страшнее.

Джек засмеялся и пошел в ванную. Когда он только поселился здесь, сразу стало понятно, что Рой уже долгое время жил один… в отличие от Джека, который целых восемь месяцев учился жить в окружении других заключенных. Как и следовало ожидать, Рой делал все, чтобы Джек не вздумал вообразить, что это его настоящий дом.

Рой заставлял Джека покупать продукты отдельно – даже кетчуп и соль – и ставить на пакетах свои инициалы. Прятал пульт от телевизора, чтобы Джек не мог лежа на диване переключать каналы. Подобные мелочи, наверное, досаждали бы Джеку, если бы каждое утро, заходя в кухню, он не видел, что старина Рой, жующий на завтрак хлопья, уже поставил прибор и для него.

Прежде чем сесть завтракать, Джек еще раз выглянул в окно.

– Что ты там высматриваешь? – спросил Рой.

– Ничего.

Джек отодвинул стул, насыпал себе в тарелку мюсли и поставил коробку между собой и Роем, словно отгородившись. «Злаковая крепость» – так он называл это в детстве. Поверх коробки он видел, что Рой добавил себе еще хлопьев.

– Ты загнешься от сухих завтраков.

– Отлично. А я боялся, что от цирроза.

Джек сунул в рот полную ложку. Неужели Стюарт уехал в отпуск?

– Ну и как я умер? – поинтересовался он.

– Ты о моем сне?

– Ага.

Старик нагнулся к нему.

– От чесотки.

– От чесотки?

– Угу. Жучки – крошечные клещи – залезли тебе под кожу. Добрались до кровеносных сосудов и отложили там яйца.

– Спасибо, – перебил его Джек. – Я знаю, кто такие клещи. Но не думал, что люди от них умирают.

– Умник, да? Когда ты последний раз видел человека, которого укусил клещ?



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.