Сделай Сам Свою Работу на 5

Почему была прекращена передача лейпцигского процесса по радио

 

Несмотря на повторное утверждение пойманного на месте преступления поджигателя Ван дер Люббе о том, что он единственный участник и что соучастников в преступлении не было, судебные эксперты пришли к другому, прямо противоположному выводу. Эксперты в области пожарного дела и химии с полным единодушием утверждали, что пожар таких размеров мог быть вызван только совместными действиями нескольких преступников. Множество очагов пожара, далеко расположенных друг от друга, и чрезвычайно быстрое распространение огня невозможно было, по их мнению, объяснить по-другому. Каждый раз, как только Ван дер Люббе пытался убедить их своей сказкой, эксперты начинали громко смеяться.

Министр пропаганды Геббельс и Геринг, бывший уже тогда премьер-министром Пруссии, министром внутренних дел и председателем рейхстага, начинали особенно нервничать тогда, когда Димитров – именно в результате заявлений экспертов – приступал к разоблачению подлинных преступников. «Можно ли представить, что преступники попали в здание по подземному туннелю, ведущему к рейхстагу?» – спросил Димитров на процессе у одного из сторожей рейхстага, вызванного в качестве свидетеля. Трансляцию процесса по радио на всякий случай немедленно приостановили, но иностранные журналисты сразу же довели все сказанное на процессе до сведения общественности. Вот несколько выдержек из стенограммы процесса:

«ПРОФЕССОР ЙОССЕ (преподаватель теплотехники в Берлинском политехническом институте): Помещение зала пленарных заседаний размером свыше 10 тысяч кубических метров никак нельзя было поджечь с помощью факела Для этого непременно должны были использовать жидкое горючее. Совершенно исключена возможность того, что Ван дер Люббе один устроил пожар. Подготовка к поджогу должна была потребовать значительной затраты времени и участия нескольких лиц. Основной целью мелких очагов пожара в помещении ресторана и в кулуарах зала пленарных заседаний (которые следует приписать Ван дер Люббе) было привлечь внимание входивших людей, которые захотели бы потушить пожар, и удержать их вдали от зала пленарных заседаний. Ведь необходимо было применить минимум 20 килограммов жидкого горючего (вероятно, керосин или бензол), а может быть, и 40 килограммов. Вероятно, для соединения отдельных очагов пожара были использованы также тряпки, кинопленка или запальные шнуры.



Д-Р ТЕЙХЕРТ (защитник Димитрова): Сколько времени понадобилось для подготовки пожаров в зале пленарных заседаний?

ПРОФЕССОР ЙОССЕ: Это зависело от числа преступников. Если зажигательные вещества были подготовлены, хватило бы и 10–15 минут.

ВЕРНЕР (имперский генеральный прокурор): Торглер ушел в 8 часов 45 минут. (Торглер протестует: «Я уже в 8 часов 20 минут покинул рейхстаг!») Заведующий осветительной частью Шульц был в зале в 8 часов 20 минут. Можно ли было в этот промежуток времени осуществить эти приготовления?

ПРОФЕССОР ЙОССЕ: Да.

ДИМИТРОВ: Я рад тому, что эксперты тоже не верят, будто Ван дер Люббе действовал в одиночку. Это единственный пункт обвинительного акта, с которым я полностью согласен. Но я пойду еще дальше. На мой взгляд, Ван дер Люббе в этом процессе является, так сказать, Фаустом в деле о поджоге рейхстага. Этот жалкий Фауст предстал перед судом, но Мефистофеля поджога здесь нет…»

 

Мефистофель все-таки появляется…

 

Но вскоре и этот отсутствовавший Мефистофель – к тому же по просьбе Димитрова – появляется перед судом, но только в качестве «свидетеля». Однако свидетелю согласно правилам судопроизводства обвиняемый после допроса имеет право задавать вопросы, и Димитров пользуется этим правом, да так широко, что Геринг – а свидетелем был он – почти лопается от злости, слушая неприятные вопросы. А ведь он очень подготовился к своей роли, даже заказал на этот случай новенький сизый мундир, какого ни у кого не было. Как протекала борьба между Димитровым и Герингом?

«ДИМИТРОВ: Граф Гельдорф[2] показал здесь, что рейхстаг загорелся после 9 часов вечера 27 февраля. Около 11 часов ночи он по собственной инициативе отдал приказ об аресте коммунистических и социал-демократических руководителей и функционеров. Я спрашиваю г-на премьер-министра: говорил ли он тогда с графом Гельдорфом об этом мероприятии или нет?

ГЕРИНГ: На этот вопрос, собственно говоря, уже был дан ответ. Когда граф Гельдорф услышал о пожаре, ему, как и каждому из нас, было ясно, что это должно было быть делом рук коммунистической партии. Поэтому своим ближайшим сотрудникам он отдал соответствующее распоряжение. Но я еще раз подчеркиваю: разумеется, я вызвал его к себе и сказал ему, чтобы он представил в мое распоряжение и своих С А, на что он мне ответил, что частично уже об этом распорядился. Таким образом, я взял на себя ответственность за отданное им распоряжение, которое тогда еще не вступило в силу, и подтвердил его также государственным авторитетом.

ДИМИТРОВ: Мне хотелось бы только знать, состоялась ли между 11 и 12 часами личная беседа между графом Гельдорфом и премьер-министром Герингом?

ГЕРИНГ: Вы слышали, что я сказал. Да, он был у меня. (Гельдорф в показаниях на процессе, данных под присягой, отрицал эту встречу с Герингом, т. е. открыто изобличал своего начальника во лжи. В шестеренки механизма распределенных ролей попали первые песчинки…)

ДИМИТРОВ: 28 февраля г-н премьер-министр дал интервью о поджоге рейхстага, где говорилось: у «голландского коммуниста» Ван дер Люббе при аресте был отобран помимо паспорта и членский билет коммунистической партии. Откуда знал тогда г-н премьер-министр Геринг, что у Ван дер Люббе был с собой партийный билет?

ГЕРИНГ: Должен сказать, что до самого последнего времени я не обращал особо большого внимания на этот процесс, то есть читал не все отчеты. Я только иногда слышал, что вы (обращаясь к Димитрову) – большой хитрец. Поэтому я предполагаю, что вопрос, который вы сейчас поставили, для вас уже давно ясен, – а именно, что я вообще не занимался расследованием этого дела. И сам я не буду бегать туда и сюда и не буду лично обыскивать карманы людей. Поскольку вы (к Димитрову) можете этого еще не знать, я говорю вам: полиция обыскивает всех опасных преступников и докладывает, что ею найдено.

ДИМИТРОВ: Три чиновника уголовной полиции, арестовавшие и первые допросившие Ван дер Люббе, единодушно заявили, что у Люббе не было партийного билета Я хотел бы знать, откуда взялось сообщение о партбилете.

ГЕРИНГ: Это я могу вам сказать совершенно точно. Сообщение это было мне сделано официально.

Если в ту первую ночь сообщались вещи, которые, быть может, не поддавались сразу проверке, и если какой-нибудь чиновник на основе чьих-либо показаний заявил, что у Люббе был при себе партбилет, а проверить такое показание не было возможности, то, следовательно, это было расценено, вероятно, как факт, и мне, само собой разумеется, так и сообщили. Я на следующий день передал это сообщение в печать, когда допрос арестованных не был закончен. Само по себе это не имеет значения, ибо здесь, на процессе, как будто бы установлено, что у Ван дер Люббе не было партбилета.

ДИМИТРОВ: Я спрашиваю, что сделал г-н министр внутренних дел 28, 29 февраля или в последующие дни, для того чтобы в порядке полицейского расследования внести ясность в пребывание Ван дер Люббе в ночлежном доме в Геннингсдорфе, в его знакомство там с двумя другими людьми и таким образом разыскать его истинных сообщников? Что сделала ваша полиция?

ГЕРИНГ: Само собой разумеется, что мне, как министру, незачем было бегать по следам, как сыщику. Для этого у меня есть полиция.

ДИМИТРОВ: После того как вы как премьер-министр и министр внутренних дел заявили, что поджигателями являются коммунисты, что это совершила Коммунистическая партия Германии с помощью коммуниста-иностранца Ван дер Люббе, не направило ли это ваше заявление полицейское, а затем и судебное следствие в определенном направлении и не исключило ли оно возможности идти по другим следам в поисках истинных поджигателей рейхстага?

ГЕРИНГ: Уголовная полиция выяснит все следы – будьте спокойны. Мне надо было только установить: действительно ли это преступление не относится к политической сфере или оно является политическим преступлением. С моей точки зрения, это было политическое преступление, и я точно так же был убежден, что преступников (обращаясь к Димитрову) надо искать в вашей партии. (Потрясая кулаками в сторону Димитрова, кричит.) Ваша партия – это партия преступников, которую надо уничтожить! И если на следственные органы и было оказано влияние в этом направлении, то они направлены по верным следам.

ДИМИТРОВ: Известно ли г-ну премьер-министру, что эта партия, которую «надо уничтожить», является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения, что его заказы приносят пользу сотням тысяч германских рабочих?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (к Димитрову): Я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду.

ДИМИТРОВ: Г-н Геринг ведет здесь национал-социалистскую пропаганду. (Затем обращаясь к Герингу.) Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это…

ГЕРИНГ (громко крича): Я вам скажу, что известно германскому народу. Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы вы как какой-то судья допрашивали меня и делали мне упреки. В моих глазах вы мерзавец, дорога которому прямо на эшафот!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Димитров, я вам уже сказал, что здесь вы не имеете права вести коммунистическую пропаганду. Поэтому пусть вас не удивляет, что господин свидетель так негодует! Я строжайшим образом запрещаю вам вести такую пропаганду. Вы должны задавать лишь вопросы, относящиеся к делу.

ДИМИТРОВ: Со своей стороны, я очень доволен ответом г-на премьер-министра.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет. Я лишаю вас слова.

ДИМИТРОВ: У меня есть еще вопрос, относящийся к делу.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (еще более резким тоном): Я лишаю вас слова!

ГЕРИНГ (кричит): Вон, подлец!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (к полицейским): Выведите его!

ДИМИТРОВ (которого уже схватили полицейские): Вы, очевидно, боитесь моих вопросов, г-н премьер-министр?

ГЕРИНГ (кричит вслед Димитрову): Смотрите, берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда! Подлец!

 

Надо ликвидировать одного очень неприятного типа…

 

О том, что на самом деле произошло в здании рейхстага в часы, предшествующие пожару, знали очень немногие, почти никто.

И все же…

В июле 1933 года один молодой государственный служащий был переведен случайно в аппарат министерства внутренних дел Пруссии. Как узнал молодой человек позже, это перемещение все-таки не было случайным, карьеру юноши направил один из покровителей его семьи, непосредственный сотрудник Геринга по министерству внутренних дел государственный секретарь Грауер. Молодого чиновника звали Ганс Бернд Гизевиус.

Через десять лет он будет одним из главных организаторов покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Гизевиус окажется одним из немногих оставшихся в живых участников заговора против Гитлера. Ему удастся бежать в Швейцарию.

Однако пока что Гизевиус в ходе дальнейшего служебного перемещения попадает на работу в тайную государственную полицию Пруссии, гехайме штатсполицай, в страшное гестапо, которое как раз находится в стадии организации. Этим учреждением в то время заправляет еще не Гиммлер. Его главарем является один из доверенных Геринга, министерский советник Дильс. В то время гестапо переезжает в новую резиденцию, в помещение Высшей школы прикладных искусств на Принц-Альбертштрассе. Высшая школа была попросту закрыта под тем предлогом, что среди студентов и профессорско-преподавательского состава «действуют коммунисты» и «в стенах здания устраиваются сексуальные оргии». Едва только Гизевиус попадает в новое учреждение, как уже получает почетное поручение: его посылают наблюдателем в Лейпциг на только что начавшийся процесс о поджоге рейхстага. Однако это поручение оказывается скорее своеобразным «отстранением от дел». Гизевиус не нацист, его семья является известной старой либерально-консервативной семьей чиновника, а новая нацистская камарилья не очень охотно видит таких людей в своих органах насилия.

Однако Гизевиуса все же интересует это дело, потому что за короткий период работы на Принц-Альбертштрассе он наталкивается на странные вещи, которые, по всей вероятности, каким-то образом связаны именно с таинственными поджигателями рейхстага. Однажды Гизевиус наблюдает за тем, как главный полицейский советник Гейссель, один из его коллег, при закрытых дверях пытается с офицером СА собрать и склеить разорванные мелкие кусочки бумаги…

Гейссель, двери кабинета которого в обычное время всегда открыты для веселой болтовни, запирается на три дня и проводит их в многочисленных взволнованных телефонных разговорах с Лейпцигом. Содержание этих телефонных бесед всегда одно и то же: Гейссель интересуется, послали ли уже «письмо», или с руганью требует, чтобы письмо было вырыто хоть из-под земли и немедленно доставлено с курьером в Берлин.

Почему он так сильно волнуется? Какое письмо может быть настолько важным для гестапо?

Вскоре Гизевиусу удается узнать, что в письме следователь маленького городка под Берлином просит официальную справку от суда, ведущего лейпцигский процесс.

Через несколько дней картина дополняется новыми фактами.

Один из коллег Гизевиуса по гестапо рассказывает, что утром в одном универсальном магазине он встретился с их начальником Дильсом, который сказал ему, что пришел купить охотничий костюм, так как в ближайшие дни под предлогом выезда на охоту они поедут на машинах в окрестный лес, где «надо ликвидировать одного очень неприятного типа». Эта весть была особо интересной потому, что сам Дильс не имел обыкновения лично участвовать в таких «ликвидациях», отправку неприятных людей на тот свет обычно поручали берлинским СА. Ведь у начальника берлинских СА Карла Эрнста уже был огромный опыт в организации «самоубийств» этих людей, а полицейские врачи в то время уже знали свои обязанности…

Кем может быть этот человек, ликвидацию которого главари гестапо не осмеливаются поручить ни своим подчиненным, ни СА и даже хотят все уладить «на лоне свободной природы», вместо того чтобы покончить с ним обычным способом в звукоизолированных подвалах гестапо?

Гизевиус и его непосредственный начальник, полицейский советник Небе, который также не является нацистом и, будучи отпрыском старинной чиновничьей семьи, настроен так же, как и Гизевиус, начинают следить по газетам, где и когда в отделе происшествий промелькнет сообщение о «неожиданной автомобильной аварии», «несчастье на охоте» или «самоубийстве». В этот начальный период нацистского господства такие случаи были в порядке вещей. Каждую ночь штурмовики убивают несколько «неприятных типов», а осмотрщики трупов уже знают, что при заполнении графы «причина смерти» не следует очень придираться.

Преступники – если вообще выясняется, что в деле есть преступники, – систематически подпадают под амнистию, и соответствующее постановление в каждом конкретном случае подписывается Гитлером или Герингом, причем текст всегда один и тот же: «Он совершил свой проступок, проявив чрезмерное усердие в интересах национал-социалистской революции…»

Первое сообщение, появившееся в эти дни, говорит о расстреле Али Хёлера. Хёлер – преступник с несколькими судимостями, известный своими скандалами в пивных, застреливший незадолго перед этим известного нациста Хорста Весселя. Нацисты говорят о политическом убийстве, в то время как истина состоит в том, что обоих сутенеров содержали проститутки и они на этот раз подрались из-за того, кому из них достанутся милости и деньги известной берлинской уличной феи «с большими доходами»… В драке Хёлер застрелил соперника.

Нацисты объявили Хорста Весселя мучеником нации, его фотографии висели во всех пивных, газетных киосках, учреждениях. Так как сам он уже не мог появляться на нацистских сборищах, нацисты возили его сестру и мать из города в город, где их фотографировали и устраивали им торжественные шумные встречи.

Первоначально Али Хёлер отделался пожизненным тюремным заключением. Но этот приговор не удовлетворил нацистов, раздувших легенду о Хорсте Весселе до размеров национального мифа. Они пожелали заполучить заключенного, чтобы самим «судить» его. Однако в то время такие вещи еще не проходили гладко, потому что судебные власти еще не были склонны беспрекословно выдавать СА преступников, осужденных законным путем. Позже «прочесывание» тюрем и увод тех заключенных, которые, по мнению нацистов, получили слишком мягкое наказание, превратились в гестапо в настоящий спорт. В конце концов судьи уже не знали, что лучше для попавших к ним обвиняемых: если они будут присуждены к смерти или если для них определят длительное тюремное заключение. А отбывающий тюремное заключение тоже не мог знать, когда его утащит гестапо, чтобы в соответствии со вкусом нацистов «скорректировать» приговор.

Позже, чтобы избежать шума от таких ежедневных «народных приговоров», перешли к тому методу, что гестапо официально «запрашивало» у органов юстиции – с целью «дополнительного расследования» – осужденных лиц, намеченных к ликвидации. Так было сделано и в случае с Али Хёлером, поэтому Хёлера нельзя было просто убить в подвале какой-нибудь казармы СА.

Итак, Дильс и начальник берлинских отрядов СА Карл Эрнст повезли заключенного за город с целью «допроса на местности» и застрелили его при «попытке к бегству» на заброшенном участке дороги. Чтобы избежать огласки, труп закопали в землю на ближайшей лесной лужайке.

Но, к несчастью гестапо, через несколько недель – после обильных дождей – дети собирали в лесу грибы и наткнулись на руку человека, торчащую из земли. И прежде чем «сверху» прибыло соответствующее «разъяснение», ничего не подозревавшие провинциальные газеты начали подробно заниматься этим делом. Дильс, получив от Геринга хорошую головомойку, бесился от злости. «В конце концов я не могу лично заниматься и закапыванием трупов», – сказал он по телефону Герингу. «На этом деле вы еще раз можете убедиться, насколько мы не можем опираться на горлопанов из СА даже при проведении самых примитивных технических операций», – добавил Дильс.

Итак, в конечном счете выяснилось, что личность, ради ликвидации которой Дильс купил новый красивый костюм для охоты, не была связана ни с лейпцигским процессом, ни с тем, что происходило в кабинете офицера гестапо «особого назначения» Гейсселя. Следовательно, Гизевиус и его начальник, полицейский советник Небе, продолжали наблюдать, где и когда появится труп нового «ликвидированного», который каким-нибудь образом связан с лейпцигским процессом.

Им не пришлось долго ждать.

 

При лунном свете по лесу бежит труп…

 

Трупы часто появляются сами по себе. В этот первый год правления нацистов техника массовых ликвидации еще не достигла размаха последующих лет, еще нет должной согласованности между различными террористическими организациями. СА, СС и гестапо еще ведут между собой борьбу за абсолютную и исключительную власть, и над СА еще только нависает угроза. Таким образом, при ликвидациях происходит много «технических ошибок». Поэтому издается специальный приказ, который запрещает в будущем закапывать трупы и делает обязательной их кремацию. Но как раз в дни перед появлением этого приказа происходит новая «техническая ошибка», которая сразу насторожила Гизевиуса и Небе, поскольку, кажется, речь шла снова «об итоге» автотурне, похожего на то, на котором обновил свой новый зеленый охотничий костюм начальник гестапо Дильс.

«Техническая ошибка» начинается с того, что в окрестностях Берлина на жнивье около автомагистрали находят закопанный труп. При вспашке на него наталкивается крестьянин – ведь труп покрыт всего двадцатисантиметровым слоем земли и плуг легко выворачивает его.

На трупе одна рубашка. Признаки показывают на убийство с целью грабежа. На шее жертвы можно видеть следы удушья, а раны на теле свидетельствуют об упорной борьбе.

Берлинская уголовная полиция мобилизует весь свой аппарат на раскрытие таинственного дела. Но все нити заводят следствие в тупик, даже самое тщательное расследование не дает результатов. В качестве последнего спасительного средства с трупа снимают отпечатки пальцев и отправляют их в центральную картотеку отпечатков.

Вслед за этим происходит скандал. Выясняется, что это труп имевшего неоднократные судимости бандита Ралля, который еще несколько недель назад сидел в предварительном заключении в тюрьме нейруппинского окружного суда. Заключенный по просьбе берлинского гестапо был переведен «с целью допроса по другому делу» в тюрьму главного управления берлинской полиции. Отсюда в один прекрасный день его повели «допрашивать» в здание берлинского гестапо на Принц-Альбертштрассе, и с тех пор он исчез.

Но что же произошло с Раллем? Когда его привезли из тюрьмы берлинского главного управления полиции в тюрьму гестапо, здесь вместо допроса его раздели, оставив на нем одну рубашку, затем бросили дрожащего от холода и смертельного ужаса бандита на пол автомобиля, направив на него с двух сторон пистолеты, и бешено помчались через пригороды Берлина к загородному лесу…

Там, где место выглядело наиболее подходящим, машину остановили, дрожащего заключенного привели на лесную опушку, на которой стояла скамья для влюбленных… Усадили его на скамью и задушили. Затем безжизненное тело облокотили на спинку скамьи и отправились на соседнюю пашню копать яму для погребения трупа. Но не успели они покопать и несколько минут, как со стороны скамьи послышался какой-то шорох. Гестаповцы посмотрели назад, и от зрелища, которое они там увидели, испытанные мастера заплечных дел просто окаменели: там, на краю леса, бежал «труп», белая рубаха «привидения» мелькала в лунном свете, наконец, огромный прыжок, и «труп» исчез за деревьями.

Однако над первым испугом палачей вскоре возобладало опасение, что если «трупу» удастся найти выход из положения, то все может выясниться, и тогда убийцы сами попадут на место Ралля. Они бросились за убегающим призраком и травили его до тех пор, пока изнуренный полутруп, после удушения пришедший в себя на свежем воздухе, снова не попал им в руки. На этот раз работа была выполнена безупречно. Горло несчастного сжимали до тех пор, пока он не испустил последний дух. Затем труп наспех закопали в свежевырытой яме.

Руководителем этой операции был некто Рейнекинг, рядовой член СА, по роду занятий – секретарь нейруппинского окружного суда, тот самый, которого Гизевиус видел позже в форме офицера СА в помещении гестапо, в кабинете чиновника особого назначения Гейсселя, где пытались склеить разорванные кусочки таинственного письма.

Итак, в чем же состояло тяжкое преступление Ралля, почему он должен был умереть и как в число его палачей попал Рейнекинг?

Рейнекинг вступил на поприще служащего будучи сыном простых родителей, и в 25 лет мы видим его секретарем в провинциальном суде.

Рейнекинг не был нацистом. Он уже годы переписывал пыльные акты скучных маленьких процессов в затхлой атмосфере провинциального суда, когда Германию захлестнула коричневая волна нацизма. Но красочные шествия в коричневых рубашках, сборища, обещания и широковещательные планы, социальная демагогия нацистов не могли не оказать на него влияния. Как и многие, подобные ему, Рейнекинг как-то и сам не заметил, как вступил в СА.

Затем в один прекрасный день, занятый, как и другие, копанием в скучных бумагах процессов о просроченных векселях, представился случай, обещающий Рейнекингу что-то непривычно интересное. Один из заключенных, находящихся под следствием, некий грабитель Ралль, вызвался добровольно дать свидетельские показания. Ралль не более не менее как утверждал, что он участвовал в поджоге рейхстага. Не было никакого сомнения, что его слова заслуживают внимания, ведь он упоминал о таких точных подробностях и именах, которые могло знать только посвященное лицо.

Из показаний Ралля также выяснилось, что еще несколько месяцев назад он был членом штаба руководителя берлинских СА Карла Эрнста и принадлежал к наиболее надежным сотрудникам своего начальника. Сам Рейнекинг был олицетворением посредственности, но теперь он почувствовал, что судьба доверила ему на хранение тайну мирового значения. Его мозг лихорадочно работал. Он вспомнил о статьях нацистских газет, писавших, какие гнусные сказки распространяют за границей евреи и германские эмигранты: якобы не коммунисты, а сами нацисты подожгли рейхстаг. И вот теперь именно он, Рейнекинг, неизвестный рядовой член СА, должен сидеть сложа руки, чтобы заслушивать и заносить в протокол, как кто-то распространяет под присягой те же самые гнусные обвинения?

Эти мысли вертелись в голове Рейнекинга, в то время как следователь, ведущий допрос, как раз закончил чтение протокола, дал его подписать Раллю, затем распорядился, чтобы еще в тот же день протокол послали лейпцигскому суду, рассматривающему дело о поджоге рейхстага. Реинекинг едва заставил себя дождаться, пока следователь кончит работу в этот день. Как только следователь вышел из помещения, Реинекинг отправился в путь. Он поспешил к местному руководителю СА, затем они оба бросились в автомобиль и через несколько часов уже стояли в приемной штаб-квартиры всемогущего берлинского главаря СА Карла Эрнста. Им не пришлось долго ждать. Помощник и адъютант должным образом доложили, по какому вопросу они приехали, и вездесущий начальник сотен тысяч членов СА принял их немедленно.

Карл Эрнст терпеливо и очень внимательно выслушал доклад и даже поинтересовался самыми мелкими подробностями, затем снял телефонную трубку и соединился с начальником гестапо. Поток упреков и ругани обрушился в аппарат.

Рейнекинг был наверху блаженства Через несколько минут он сидит вместе с Карлом Эрнстом в кабинете Дильса в здании гестапо на Принц-Альбертштрассе и сам тоже участвует в совещании «вождей», на котором обсуждают, как можно было бы без шума удалить болтливого, неприятного Ралля. Таких мерзавцев лучше всего быстро и гладко уничтожать. И кто был бы более пригоден для такой почетной задачи, чем выдающийся нацист и патриот – сам Рейнекинг. Было бы преступным легкомыслием после всего случившегося посвящать в это дело все новых людей, ведь и так уже многие знают об этом деле.

Итак, Рейнекинг не возвращается больше к своим пыльным бумагам. На другой день он получает удостоверение гестапо, и его обильно снабжают деньгами. Затем в министерство юстиции следует официальное указание, в соответствии с которым член СА Рейнекинг откомандировывается в Берлин, поэтому по должности в суде он считается в бессрочном отпуске, до особого распоряжения… И конечно, такой заслуженный человек не может ходить дальше в форме простого рядового члена СА. Проходит несколько дней, и он назначен руководителем штурмового отряда, одновременно его прикомандировывают к штабу Карла Эрнста.

Таким образом, теперь Рейнекинг сможет достойно участвовать в проведении «дела». Дильс и Карл Эрнст прежде всего посылают гонца в Лейпциг в суд, рассматривающий дело о поджоге рейхстага, чтобы соответственно «информировать» его о желаниях Берлина и получить назад письмо, в котором нейруппинский следователь информирует сенат суда на лейпцигском процессе о показаниях Ралля. Естественно, подлинный протокол с показаниями также должен немедленно исчезнуть из архива нейруппинского суда Рейнекинг все делает отлично. Теперь он чувствует, что у него выросли крылья.

Но все-таки не все идет гладко. Ралль был предусмотрителен, он предварительно изложил свои показания на бумаге и спрятал их на квартире своей любовницы. На ее квартире производится обыск. В конце концов бумага находится, но женщине заранее удается порвать ее в клочья. Это те самые кусочки бумаги, которые пытались позже склеить Рейнекинг и гестаповский офицер Гейссель. И, наконец, наступает вознесение на небо и для Рейнекинга. Имперский министр пропаганды г-н Геббельс чрезвычайно вам благодарен, и г-н премьер-министр Геринг также не забудет вашей большой услуги, говорят ему по телефону Дильс и Карл Эрнст.

 



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.