Сделай Сам Свою Работу на 5

Комбинированное использование историй. 14 глава

Когда паренек Эриксонов заявил, что хочет учиться в средней школе, весь поселок загоревал, потому что из паренька мог получиться толковый фермер. А образование, как известно, губит человека. Джо нашел меня и поддержал мое желание учиться, он и многих других поддержал в их стремлении к знаниям. А когда я сказал, что хочу поступить в университет, Джо первый одобрил меня, как и многих других.

Когда в поселке в очередной раз выбирали правление школы, кто-то смехом внес его кандидатуру в список для голосования. Все проголосовали за Джо, он получил подавляющее большинство голосов и автоматически стал председателем правления школы. Все, кто мог, присутствовали на первом заседании правления. Пришли все родители, практически все жители поселка, чтобы послушать, что скажет Джо.

А Джо сказал: “Ребята, вы отдали мне большинство голосов и выбрали председателем правления школы. Насчет учебы я не очень разбираюсь. Но я понимаю, что вы хотите, чтобы ваши детишки выросли и стали порядочными людьми, а самый лучший способ для этого — отправить их в школу. Наймем лучших учителей, купим все лучшее для занятий, и, чур, не орать насчет налогов”. Джо переизбирали в правление школы много раз подряд.

Прошло время, родители Эди умерли, ферма досталась ей в наследство и Джо стал подыскивать себе работника. Он отправился в исправительную колонию и попросил список бывших уголовников, для которых еще не все потеряно. Многие из них исправились и стали полезными для общества людьми, поработав на ферме у Джо. Кому и дня хватило, кому недели, а то и месяца, другие задержались на более длительный срок.

Джо умер, когда ему было за семьдесят, Эди умерла спустя несколько месяцев. Всех, конечно, интересовало завещание. В соответствии с завещанием ферма должна была быть продана небольшими наделами всем желающим. Вырученные средства должны были пойти на создание фонда помощи бывшим молодым преступникам, подающим надежду на исправление. Управление фондом поручалось банку и начальнику исправительного заведения, где сидел Джо.



Для него вся психотерапия свелась к словам: “Можно, если ты джентльмен”.

Когда я получил работу главного психолога штата, мне было поручено обследовать обитателей всех исправительных и карательных заведений. Джо поздравил меня и сказал: “Есть протоколы одного старого дела в тюрьме Вокеша, ты их почитай. Есть старые протоколы в Грин Бэй и в... (Эриксон называет еще одно исправительное заведение)”. Я понял, что он имеет в виду свое дело. Я ознакомился с этими протоколами. Читать их было страшно. 29 лет своей жизни он потратил на дебош. Но вот встретилась хорошенькая девушка и сказал: “Можешь пригласить меня на танцы, если ты джентльмен”. Больше ничего не надо было в нем менять. Он сам себя изменил. Перемены исходят не от доктора, а от самого пациента.

У меня был еще один похожий на Джо пациент, по имени Пит. К 32-м годам он 20 лет отсидел под замком. Выйдя из аризонской тюрьмы, он приехал в Феникс. Здесь он напился, подцепил бабенку, разведенную, с двумя детьми, и пришел к ней домой.

Она работала, а он семь месяцев жил за ее счет. За выпивку он служил вышибалой в кабаках. Вечно напивался и вечно ввязывался в драки. Из всех кабаков его повыгоняли. Через семь месяцев, устав от его придирок и вечного похмелья, его сожительница заявила: “Убирайся и чтоб я тебя здесь больше не видела”.

Он обошел все кабаки, упрашивая принять его на работу, но везде получал один ответ: “От тебя один урон”. Он вернулся к своей подружке и попросил дать ему еще один шанс. Но она отказала. Был июль, жара стояла необык­новенная, и вот он протопал шесть миль от дома своей любезной до моего кабинета.

Он уже дважды был у меня на приеме. Вскоре после выхода из тюрьмы он попал в специальное заведение для послетюремной реабилитации и оттуда его послали ко мне на психотерапию. Он пробыл у меня час и заявил: “Воткни ты это все знаешь куда?” — и ушел. Подружка привела его обратно. Он еще час вежливо слушал меня и вежливо сказал на прощанье: “Вы знаете, куда это следует воткнуть” — и ушел.

Затем лечиться ко мне пришла его приятельница. Мы разговорились о том, о сем. Ей хотелось, чтобы ее дочки, десяти и одиннадцати лет, скорее подросли и стали зарабатывать себе на хлеб на панели. Я спросил, неужели она хочет, чтобы ее дочери стали проститутками. “Если мне это подходит, то и им подойдет”, — заявила она. Поняв, что я ее не одобряю, она ушла и больше не по­являлась.

Изгнанный из дома своей подружки, невзирая на жару и шесть миль пути, Пит явился ко мне и спросил: “Что вы мне тогда пытались сказать?” Я еще час бился с ним, на что он вежливо ответил: “Вы знаете, куда это следует воткнуть” — и опять ушел.

Он вернулся к подруге и снова просил принять его, но она отказала. Он обошел все пивнушки, там тоже кругом отказ. И вот Пит опять вернулся ко мне, оттопав 18 миль в страшную жару и страдая от похмелья.

Вошел он ко мне и говорит: “Что вы мне тогда пытались сказать?” Я отвечаю: “Виноват, Пит, но я уже воткнул. Могу лишь вот что предложить: у меня большой огороженный двор позади дома. Там найдешь старый тюфяк, можешь на нем спать. Если пойдет дождь, что маловероятно, оттащи его под навес. Если похолодает, что маловероятно, я дам тебе одеяло. Если захочешь пить, там снаружи дома есть кран, а утром стукни тихонько в кухонную дверь, и моя жена выдаст тебе банку тушеных бобов со свининой”.

Мы пошли к воротам, и я добавил: “Если ты хочешь, чтобы я конфисковал твои ботинки для предупреждения побега, тебе придется долго меня упрашивать”. Упрашивать он не стал, так что обошлось без конфискации.

Днем ко мне из Мичигана приехали моя младшая дочь и внучка. Поставив машину под навес, дочь спросила: “Что это за человек сидит на заднем дворе, голый до пояса, и вид у него совсем больной?” — “Это Пит, мой пациент. Он алкоголик. Обдумывает жизнь”. Дочь говорит: “У него на груди большой шрам. Меня интересует медицина. Я пойду поговорю с ним, узнаю, откуда у него этот шрам”. “Верно, девчонки, пойдите, поговорите с ним”, — поддержал я.

Пит сидел на лужайке, и ему было одиноко и очень жаль себя. Возможность поговорить с девушками его обрадовала. Он рассказал им всю свою жизнь. О чем он говорил, я не знаю, но он никак не мог выговориться.

Моя дочь узнала, что во время одного ограбления он получил пулю в сердце, срочно был доставлен в больницу и прооперирован на открытом сердце. Кровь из сердца откачали и зашили. А после этого он отсидел срок в тюрьме.

Девочки проговорили с ним до самого вечера, а потом моя дочь спросила: “Пит, что бы ты хотел сегодня на обед?” Пит ответил: “Я бы выпил пинту-другую, но этого мне не видать”. Дочка подтвердила со смехом: “Нет, этого не видать. Я сама приготовлю тебе обед”. Дочь у меня отменная кулинарка и обед для Пита она приготовила на славу. Он такого в жизни не едал, уплетал за обе щеки.

Утром дочь приготовила такой же роскошный завтрак и опять девочки проговорили с ним весь день. Они хорошо узнали Пита.

Проведя четверо суток у меня во дворе, Пит попросил разрешения сходить к своей приятельнице. Он оставил у нее свой старый автомобиль. Возможно, удастся его подремонтировать и продать долларов за 25. У меня не было никаких законных прав удерживать Пита у себя во дворе. Хочет уйти? Его право. Пусть идет. Пит вернулся с 25 долларами в кармане.

Он сказал, что хочет все обдумать, и провел во дворе ночь. Наутро он по­просил разрешения пойти поискать работу. Вернулся он с двумя предложениями. Одна работа была легкая, хорошо оплачиваемая, но на неопределенный срок. Другое место — тяжелая работа на заводе, но постоянная и с хорошей оплатой.

Пит сказал, что ему нужно подумать, какую работу выбрать. Он провел во дворе еще одну ночь. Утром он сообщил о своем решении пойти работать на завод. Он объяснил мне, что 25 долларов ему хватит, чтобы снять дешевую комнату и продержаться на сосисках и гамбургерах до первой зарплаты.

В свой первый свободный вторник он пришел к своей подруге и сказал: “Одевайся. Пойдем со мной”. “Никуда я с тобой не пойду”, — ответила она. “Нет, пойдешь, — сказал Пит, — даже если мне придется вынести тебя на руках”. “Куда же это ты собираешься меня нести?” — спросила его любезная. “В Общество анонимных алкоголиков. Нам обоим туда нужно”.

Они регулярно стали туда ходить. Через две недели Пит произнес свою первую речь, которую начал так: “Любой пьяница, будь он самый беспросветный забулдыга, может стать трезвенником и остаться им. Для этого в качестве стартовой площадки ему нужен задний двор”. (Смех.)

Походив вместе с Питом к Анонимным алкоголикам, его приятельница пришла ко мне на лечение. Она решила, что ее дочери должны окончить среднюю школу, а затем поступить на курсы машинописи и стенографии и честно зарабатывать себе на жизнь. Они заслуживают лучшей доли, чем была у их матери.

Насколько мне известно, вот уже пятый год Пит не пьет и добросовестно работает на своем заводе. А моя психотерапия заключалась в том, что, закрыв его на заднем дворе, я сказал: “Если ты хочешь, чтобы я конфисковал твои ботинки для предупреждения побега, тебе придется долго меня упрашивать”. Моя работа в тюрьме помогла мне узнать кое-что о своеобразном понятии чести у заключенных. Мои слова были обращены к этому чувству чести.

Я полагаю, что врач должен дать пациенту возможность обдумать свои проблемы в благоприятной обстановке. Такова роль врача и не более того.

Взять все эти правила гештальт-терапии, психоанализа, трансактного анализа... Теоретики излагают их в учебниках так, словно все люди похожи друг на друга. Что касается меня, то за 50 лет практики я убедился: каждый человек — это индивидуальность. В каждом пациенте я видел и старался подчеркнуть его индивидуальность, его особенности.

В примере с Питом я воззвал к его чувству чести, как его понимает уголовник, и тем самым смог удержать его на заднем дворе, где он обдумал свою жизнь. Пит мне сказал, что моя дочь и внучка — пришельцы с другой планеты. Они не похожи ни на одну из тех женщин, которых он знал. Они, ей-ей, с другой планеты. (Эриксон улыбается.)

Года два спустя моя дочь приехала домой из медицинского института и сказала: “Хочу обследовать сердце Пита”. Мы позвонили Питу и попросили прийти к нам. Дочь самым тщательным образом выслушала его сердце, проверила давление и сказала: “Все в норме, Пит”. “А я вам сразу мог это сказать”, — ответил Пит. (Эриксон улыбается.)

Нельзя изменить прошлое. Заглянуть в него полезно. Но пациенты живут сегодня. Каждый день вносит изменения в вашу жизнь.

Только подумайте о переменах в нашем веке. В 1900 году мы путешествовали на лошадях или поездом. Если бы кому-нибудь вздумалось полететь на Луну, он угодил бы в клинику для душевнобольных. Генри Форду советовали завести себе лошадь. Ему говорили: “Эта бензиновая повозка никогда-никогда не заменит лошадь”.

Сколько было бунтов против строительства железных дорог в этой стране. Как-то в библиотеке Бостона я читал подшивки газет с яростными выступлениями против железных дорог. А мы их построили. И автомобили у нас есть. Когда начали вводить автобусные линии, и здесь не обошлось без предубеждений. А теперь автобусных маршрутов не счесть.

В двадцатых годах, когда доктор Годдард заговорил о запуске ракеты на Луну, многие считали, что ему место в психушке. В 1930 году я читал научную статью, в которой какой-то физик доказывал, что если самолет будет двигаться со скоростью, превышающей скорость звука, он распадется на молекулы, то же произойдет и с пилотом. И вот летают реактивные самолеты, преодолевая звуковой барьер, — и пилот жив, и самолет невредим.

Недавно я на собственном опыте убедился, что в ближайшей мастерской на ремонт машины может уйти от недели до двух. Но если надо отремонтировать сложнейший механизм на планете Марс, то достаточно полутора дней. (Эриксон улыбается.)

Зигфрид (Смотрит вопросительно.)

Эриксон: На Марсе очень сложный механизм можно отремонтировать за полтора дня.

Зигфрид: Какой механизм?

Эриксон: “Маринер”, который приземлился на Марсе.

Зигфрид: А, понял.

Эриксон: А в мастерской прождешь неделю.

Джейн: Вы хотите сказать, что когда занимаетесь с пациентами, вы предпочитаете не заглядывать в прошлое. Вы начинаете работать с ними в настоящем.

Эриксон: Да, в том времени, в каком они находятся. Сегодня — это сегодня. Завтра они уже будут в завтрашнем дне... другое дело — через неделю, через месяц, через год. Вполне можно забыть свое прошлое, точно так же, как мы забываем, как научились стоять, ходить, разговаривать. Все это забывается.

Было время, когда вы твердили (говорит по буквам) “М-а-м-а, ма... ма... мама”. А сейчас читаете вслух страницу за страницей, ничуть не задумываясь о слогах, о буквах, о произношении. Читая письмо, она (указывает на Джейн) изобразила кавычки вот так (Эриксон поднимает руку и рисует в воздухе кавычки). А сколько времени понадобилось, чтобы выучить и запомнить знаки препинания, а теперь раз... (Эриксон снова рисует в воздухе кавычки).

Джейн: Вы считаете, что это одинаково относится как к физиологическому и лингвистическому, так и к эмоциональному развитию человека?

Эриксон: У Джо за спиной было 29 лет дурного эмоционального развития, когда Эди сказала: “Можешь, если ты джентльмен”.

Джейн: Неужели он так вот сразу и решил?

Эриксон: А разве тебе в жизни не приходится так вот сразу решать?

Зигфрид: Пару раз.

Эриксон: Пару раз? Да уйму раз!

Ты так же, не думая, встаешь, переходишь улицу. Тебе и в голову не приходило задуматься, как ты переходишь улицу, как идешь по прямой, как останавливаешься, чтобы взглянуть туда-сюда. Идешь себе автоматически.

Мои студенты часто задают вопрос об автоматическом письме под гипнозом. Всем вам приходилось писать автоматически. Я в этом уверен, хоть и мало всех вас знаю. Вот тебе, например, я могу сказать, что и тебе пришлось писать автоматически. (Эриксон смотрит на Джейн.) И ты со мной согласишься.

В январе прошлого года ты написала “1978 год”. Каждый январь мы автоматически пишем цифры прошедшего года. И делаем это чисто автоматически. Каждый январь я получаю множество чеков, датированных прошедшим годом.

А бывает так, что после беседы со студентом или задумавшись о нем, я надписываю ему автограф в книгу и ставлю дату “1953”, а другому “1967”. Потому что во время беседы запомнились именно эти даты. Надписывая книгу, я поставил эту дату, потому что я думал о человеке, а думая о нем, я вспомнил год, который был для него особенно важным.

Массу вещей мы делаем автоматически. Надо сказать, что некоторым автоматическое письмо дается сразу. Другие считают, что этому нужно учиться. Этим я советую приложить карандаш к бумаге и смотреть, как начнет двигаться рука. Движение будет вверх, вниз и волнистое. Очень скоро рука начнет подниматься и дело закончится левитацией. Многие убеждены, что автоматическому письму нужно учиться точно так же, как и обычному правописанию. Вот и демонстрируют свое убеждение.

Многие невротические состояния возникают оттого, что люди чувствуют себя неприспособленными, неспособными. А пытались ли они определить на деле, на что они способны?

Думаю, каждому из вас следует попробовать вызвать свой первый транс. Вас будут одолевать сомнения: “Правильно ли я все делаю? Правильно ли мой подопечный реагирует? Что делать дальше?”

Давайте возьмем кого-нибудь совсем мне незнакомого. (Эриксон смотрит на одну из женщин и обращается к Зигфриду.) Поменяйся-ка с ней местами. (Эриксон смотрит вниз и спрашивает.) Вы когда-нибудь были в трансе?

Женщина: Да, вы вводили меня. (Трогает Эриксона за плечо.)

Эриксон: Тогда выберите, кого я никогда не вводил в транс.

Женщина: Бонни подойдет. (Бонни — врач из Феникса.)

Эриксон (Женщине): Поменяйтесь с ней местами. (Бонни садится.) Во-первых, заметьте, что я не просил ее сесть в это кресло. (Эриксон указывает на кресло. Бонни утвердительно кивает.) Я просто сказал ей сесть в то кресло. Ты уже здесь, а я ведь не говорил тебе подойти сюда, говорил?

Бонни: Нет.

Эриксон: Ты в трансе? (Бонни улыбается.) В трансе?

Бонни: Мне кажется, в легком. (Утвердительно кивает.) Я очень спокойна и расслаблена. (Еще раз утвердительно кивает.)

Эриксон: Скажи, что ты в трансе. (Бонни утвердительно кивает.) Какой покладистый человечек. (Эриксон поднимает ее правую руку, и она каталептически застывает.) Сегодня ты увидела меня в первый раз, верно?

Бонни: Ага.

Эриксон: А ты всегда позволяешь незнакомым мужчинам брать тебя за руку и подвешивать ее между небом и землей?

Бонни: Нет. (Улыбается.)

Эриксон: А как же я? (Эриксон смеется.) Как ты думаешь, у тебя глаза скоро закроются?

Бонни (Моргает): Думаю, сейчас закрою.

Эриксон: Давай. Ты также войдешь в транс... чувствуешь себя очень удобно. Входишь в очень глубокий транс... (Бонни опускает руку)... входишь легко. И чем тебе удобнее, тем глубже будет транс. Ты там не будешь одна. И другие тоже войдут в транс.

А все остальные, оглянитесь вокруг. Посмотрите, как у многих из вас ограничилась присущая бодрствующему человеку подвижность. У них сократилась психомоторная активность. Обратите внимание на глаза. Они не мигают, в отличие от обычного состояния. А если и мигают... то по-другому.

(Эриксон обращается к Зигфриду.) Ты тоже с трудом держишь глаза открытыми. (Эриксон медленно и настойчиво кивает головой.) Почему бы тебе их сейчас не закрыть и больше не открывать. (Эриксон продолжает кивать.)Сов­сем закрываются, тебе очень хорошо. Очень удобно. (Зигфрид сидит с за­крытыми глазами.) В трансе обучение идет, кстати, быстрее, чем в бодрствующем состоянии. Нельзя изучить свое бессознательное с помощью сознания.

Так вот, все, что я вам говорил, дойдет до вас в переводе на ваш собственный язык, в соответствии с вашим индивидуальным восприятием. А потом наступит время, когда к вам неожиданно придет внутреннее озарение, внезапное понимание, нежданная мысль, которая вам раньше никогда не приходила в голову. Это заработает ваше бессознательное, подпитывая ваше сознание уже известной вам информацией, о знании которой вы даже не догадывались. Потому что все мы учимся каждый на свой лад.

Джо осенило, когда Эди посмотрела на него и одним взглядом перевернула всю его жизнь, а Пита осенило, когда он обретался на заднем дворе. Он ведь даже не понимал, зачем он там сидит. (Бонни открывает глаза.) Ему было невдомек, как глубоко я постиг понятие тюремной чести, но как раз на этом он и попался. Но свое сознание он изменил сам, отказавшись от жизни, прожитой в разладе с обществом.

Я расскажу вам сейчас одну историю. Большая Луиза проработала вышибалой чуть ли не во всех забегаловках Провиденса в штате Род-Айленд. Это было в 1930 году. Рост у нее был под два метра и борцовская фигура. Так вот, в свободное от вышибания время у Луизы было незатейливое хобби. Она любила выходить на ночные прогулки и, если ей встречался одинокий полицейский, она так его отделывала, что бедняга приходил в себя только на больничной койке. Вот такое было у нее развлечение.

Наконец, терпение начальника полиции Провиденса лопнуло. До каких пор эта кувалда будет калечить полицейских! Он обратился в суд, и Луизу отправили в психушку как представляющую опасность для общества.

Луиза пробыла в больнице полгода, и ей там явно не понравилось. Она понимала, что она не помешанная, и не видела ничего плохого в своем простеньком хобби. Подумаешь, полицейского побила! Поэтому она стала выражать свое недовольство, регулярно подвергая разгрому больничную палату, что обходилось больнице в 500 долларов ежемесячно. Можно представить огорчение главного врача, поскольку бюджет больницы отнюдь не был рассчитан на буйный нрав Большой Луизы.

Как-то утром, когда мы беседовали с главврачом, он поведал мне о Большой Луизе. Я предложил свои услуги и спросил, какие ограничения потребуются от меня. “Да делайте с ней, что хотите, кроме убийства, конечно”, — взмолился главврач.

Я отправился в палату (сам я работал тогда в мужской палате), представился Большой Луизе и сказал, что хотел бы, чтобы она села и, прежде чем начнет буйствовать, выслушала меня. На что она ответила: “Думаешь, тебе удастся меня удержать, когда это с трудом удается 20 санитарам?” “Нет, Луиза, я просто хочу поговорить с тобой 15 минут, а потом можешь делать, что угодно, никто не будет тебе препятствовать”.

Дня через два ко мне пришла медсестра и сказала: “Большая Луиза хочет вас видеть”. Луиза ходила взад-вперед вдоль своей кровати. “Садись, Луиза, и расскажи, в чем дело”, — предложил я. “А ты не позовешь санитаров, чтобы они меня скрутили?” — спросила она. “Никто не собирается сюда врываться и связывать тебя. Вообще тебе никто не намерен мешать. Садись и расскажи мне о зиме в Новой Англии”. Луиза села, глядя на меня с подозрением.

Минут через десять, незаметно для Луизы, я подал знак медсестре (Эриксон машет рукой). Сестра позвонила по телефону, и в палату ворвались около 20 студенток, будущих медсестер. Одна схватила стул и с гиканьем стала колотить окна, другие четверо с хохотом подлетели к столу и, ухватившись за ножки, стали отдирать их. Еще одна сорвала телефон со стены. Они прямо-таки вошли в раж и громили все подряд. Я им подсказывал, что еще уцелело, а они с хохотом исправляли огрехи.

Большая Луиза вскочила и крикнула: “Не надо, девчата! Не надо, девчонки! Прошу вас, хватит!” Но те, знай себе, продолжали крошить все вокруг. Луиза все просила их остановиться, потому что ей было неприятно наблюдать свое собственное поведение. С тех пор Луиза пальцем ни к чему не притронулась.

Прошло два месяца, Большая Луиза снова прислала за мной. “Доктор Эриксон, сил больше нет жить со всеми этими сумасшедшими бабами. Можно попросить для меня работу в больничной прачечной?” Попробовали ее отправить в прачечную, но она там тоже много чего попортила. В прачечную ее больше не пустили. “Хорошо, Луиза, я все-таки устрою тебя в прачечную”, — пообещал я. Мы поговорили и прекрасно поняли друг друга. Луиза стала такой хорошей работницей, что вскоре ее назначили заведующей прачечной. Как пациентку ее выписали из больницы, но взяли как сотрудницу.

В штате больницы работал плотник, тоже под два метра ростом. Встретил он как-то Большую Луизу и не мог отвести от нее глаз. Вскоре они поженились. Насколько мне известно, вот уже 15 лет Луиза отлично справляется со своими делами в прачечной. У плотника тоже все в порядке. Правда, по воскресным дням Луиза с плотником позволяют себе побаловаться пивком и слегка повздорить по-семейному, иногда даже и подраться, но кроме них самих никто больше от их кулаков не страдает. А работники они отличные.

Не знаю, что такое случилось у Луизы в прошлом и сделало ее такой. Мне не хотелось, чтобы она заглядывала в свое прошлое. Она последовала советам, данным коринфянам Апостолом Павлом (12): “Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое”.

Я дал Луизе возможность как следует вглядеться в свое детское поведение. И этого оказалось достаточно. Она увидела себя в поведении людей, которым такое поведение вовсе не присуще. Больше никакой терапии не понадобилось.

У меня создается такое впечатление, что учебники по терапии пытаются вдолбить в вас огромное множество понятий. В то время как вы должны черпать понятия из своих пациентов, а не из учебников. Потому что учебники пытаются вогнать вас в определенные рамки: делай только так и не иначе. Но на каждое правило есть исключение. Истинная психотерапия (Эриксон смотрит на Бонни) исходит из того, что каждый пациент — уникальная и неповторимая индивидуальность.

Эриксон (Обращаясь к Бонни): Как тебе понравилось в трансе?

Бонни: Отлично.

Эриксон: Я не будил тебя, потому что хотел кое-что проиллюстрировать. Ты оставалась в трансе столько времени, сколько тебе хотелось. Если нет цели, то зачем оставаться в трансе? Я сделал так, что дальнейшее пребывание в трансе стало для тебя бесцельным.

(Эриксон смотрит вниз.) Однажды я загипнотизировал ассистентку одного зубного врача из Сан-Франциско. Я велел ей просыпаться. По внешнему виду она выглядела вполне проснувшейся. Все так и подумали. Но она оставалась в трансе в течение следующих двух недель, круглосуточно.

Позднее, когда мне случилось побывать в Сан-Франциско, я снова ее встретил. К тому времени она уже проснулась. Я ей сказал: “А ведь ты тогда мне не подчинилась и не проснулась. Если это возможно, мне хотелось бы знать, почему ты не вышла из транса”.

“Я буду только рада рассказать вам, — ответила она. — У меня тогда был роман с моим дантистом. Его жена не хотела давать развод. Так дальше тянуться не могло, либо он должен развестись, либо вернуться к жене. Когда я вошла в транс, то поняла, что в этом состоянии я смогу высказать ему все, что у меня на сердце. Но тут его жена пришла к выводу, что больше не хочет быть его женой и сама подала на развод, на собственных условиях. Вот когда мой дантист заявился ко мне с новостью, я решила что пора выходить из транса. Мы поженились. Его жена — счастлива, я — счастлива, и мой дантист — счастлив”.

В другом случае, в Лос-Анжелесе, я ввел в состояние транса двух ассистенток зубного врача. Я заметил, что они не вышли из транса после моей команды, но внешне они выглядели нормально. Я понял, что у них была причина оставаться в трансе.

Две недели спустя я читал лекцию в том же заведении и заметил обеих ассистенток. Отозвав их в сторонку после лекции, я спросил: “А почему это вы, девушки, в трансе уже целых две недели?” “А мы проводим эксперимент, — отвечают. — Мы хотим выяснить, можем ли мы работать так же хорошо в трансе, как и в нормальном состоянии. Если вы считаете, что двух недель достаточно, то мы сейчас проснемся”. Я им объяснил, что человек в трансе работает так же хорошо, как и в бодрствующем состоянии, а, возможно, и лучше — меньше отвлекается по сторонам.

Если бы мне пришлось с моим шофером преодолевать какой-нибудь опасный участок пути, я погрузил бы его в глубокий транс. Пусть он смотрит только на дорогу и не замечает девушку, у которой ветром задрало юбку. Пусть сосредоточится только на дорожных проблемах, не прислушивается к разговору пассажиров и не отвлекается на то, что за окном.

Одна из моих невесток два года маялась, как бы ей сдать кандидатские экзамены. Ей почему-то казалось, что она ни за что не сможет написать сочинение. Муж убеждал ее, что это проще простого. Но я ей сказал: “С какой стати моя невестка должна верить своему мужу? Он что, знает все на свете? С какой стати моей невестке верить своему свекру? Он тоже не все знает”. Тогда она поняла, какие трудные экзамены ее ожидают.

Но она все-таки пришла ко мне за помощью. Я ей сказал: “Войди в транс и на время забудь о своих кандидатских экзаменах. Придет день, и ты войдешь в одну из аудиторий Аризонского университета. Ты увидишь там стопки напечатанных вопросников и тетрадок в синих обложках. Найди удобное место, не обращай внимания на окружающих и славно помечтай о том, как ты провела каникулы в Новой Англии, как путешествовала в Южную Каролину, вспомни и про другие поездки. Время от времени ты будешь обращать внимание на то, что твоя рука пишет, но пусть это тебя не интересует”.

В тот день, когда невестка вернулась из университета, она абсолютно не запомнила, что была там. Две недели спустя, просматривая почту, она сказала мужу: “Здесь какое-то недоразумение. Пришло письмо из регистратуры университета, где сообщается, что я сдала кандидатские экзамены, а я их еще не сдавала”. “Может, через пару дней тебе и диплом вышлют”, — пошутил муж. “Какие глупости! Я же экзамены еще не сдавала”. Пусть себе думает, что не сдавала, зато в регистратуре все точно знают.

Который сейчас час?

Кристина: Двадцать минут пятого.

Эриксон: Чем дольше работаешь над собой и чем мучительнее эта работа, тем добрее делается сердце. У нас сегодня новички. (Обращается к одной из женщин.) Веришь в лампу Алладина? (Общий смех. Обращается к другой.) А ты? (Эриксон забирает новичков с собой, чтобы показать свою коллекцию.)

Пятница

 

(На сегодняшнем занятии присутствует Сид Розен, психиатр из Нью-Йорка и давний знакомый доктора Эриксона. Он сидит в зеленом кресле.)

Эриксон: Сегодня утром мы с женой обсуждали одну проблему — ту ориентацию, которую люди получают в начале жизни. Мы отметили разницу в жизненной ориентации ребенка, выросшего в городе, и ребенка, выросшего в сельской местности.

Сельский ребенок приучен вставать с восходом солнца и все лето работать после заката солнца, до позднего вечера, с мыслями о будущем. Сначала сев, потом ожидание урожая, затем его уборка. Вся работа на ферме ориентирована на будущее.

Городской ребенок ориентирован на то, что происходит в настоящем. А в обществе, где в ходу наркотики, ориентация на “настоящее” чрезвычайно примитивна. Это очень ограниченная ориентация.

Когда к вам приходит пациент, следует вначале определить его ориентацию. Ждет ли он чего-то от будущего, действительно ли он направлен вперед? Сельский ребенок уже по своей природе нацелен на будущее.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.