Сделай Сам Свою Работу на 5

Третье правило волшебника, или Защитники паствы 20 глава

– Для беженцев у них вполне довольный вид, – заметила Верна. Уоррен кивнул:

– Джа-ла.

– Что ты имеешь виду?

– У них мало надежды на лучшую жизнь под властью Имперского Ордена. И единственное, о чем они могут мечтать, – это стать игроком джа-ла. Игроков выбирают за их таланты, а не за звание и происхождение. Семья игрока никогда ни в чем не будет нуждаться. Родители радуются, что их дети играют в джа-ла, надеясь, что они станут профессиональными игроками. Любительские команды, классифицированные по возрастным группам, набирают детей с пятилетнего возраста. Каждый независимо от происхождения имеет право стать профессиональным игроком джа-ла. Даже императорский раб.

– Но это все равно не объясняет страсти к этой игре.

– Теперь все входят в Имперский Орден. Верность бывшей родине не допускается. Джа-ла дает людям иллюзию патриотизма. Обустройство площадки для игры в джа-ла оплачивает император, это его дар народу. Таким образом людей отвлекают от тех вещей, над которыми они не властны, и позволяют выпускать пар совершенно безопасно для императора. Верна снова запахнула шаль.

– Не думаю, что твоя теория правильна, Уоррен. Дети играют с пеленок. Играют все дни напролет. Люди всегда во что-то играли. Становясь старше, они развлекаются стрельбой из лука, скачками, играют в кости. Игры – свойство человеческой натуры.

– Нам сюда. – Ухватив Верну за рукав, Уоррен направил ее в узенькую аллею. – А император обращает эту человеческую слабость во что-то более значительное. Таким образом, ему не нужно беспокоиться о том, что люди начнут размышлять о свободе или хотя бы о справедливости. Теперь их страсть – джа-ла. Все остальное их не волнует. Вместо того чтобы задуматься, зачем приезжает сюда император и чем это им грозит, они предвкушают джа-ла.

Верна почувствовала тяжесть в желудке. Именно это ее тревожило – зачем прибывает сюда император. У него должна быть веская причина, чтобы проделать столь длинный путь, и вряд ли он хочет лишь посмотреть, как сыграет в джа-ла его команда. Ему нужно что-то другое.



– А горожан не беспокоит, что их команда может обыграть императорскую?

– Императорская команда очень сильна, как мне сказали, но у нее нет привилегий. Если его команда проигрывает, император не обижается, разве что на своих игроков. Если их обыгрывают, император приветствует победителей, сердечно поздравляет игроков и их родной город. Люди жаждут удостоиться этой чести обыграть знаменитую команду императора.

– Я приехала два месяца назад, но еще ни разу не видела, чтобы город пустел из-за этой игры.

– Сезон только начался. Официальные матчи разрешено проводить только в отведенное для них время.

– Тогда это расходится с твоей теорией. Если игра предназначена для того, чтобы отвлечь людей от насущных проблем, почему бы не разрешить играть круглый год?

Уоррен мрачно улыбнулся:

– Ожидание подогревает страсти. О предстоящем сезоне непрерывно спорят и обсуждают перспективы. И когда он наконец наступает, страсти накаляются настолько, что люди уже не способны думать ни о чем другом. Если же играть круглый год, интерес к игре может увянуть.

Уоррен явно основательно размышлял на эту тему. Верне по-прежнему казалось, что он ошибается, но у него, судя по всему, имелись ответы на все вопросы, поэтому она предпочла сменить тему.

– От кого ты услышал, что он привозит свою команду?

– От мастера Финча.

– Уоррен, я послала тебя на конюшню узнать о пропавших лошадях, а не для того, чтобы ты обсуждал джа-ла!

– Мастер Финч – завзятый болельщик и так радовался сегодняшнему открытию сезона, что я позволил ему немного порассуждать на эту тему, чтобы выудить нужные тебе сведения.

– И выудил?

Они остановились под вывеской, вырезанной на каменной плите. Она гласила «Бенсент и Спрул».

– Ага. В промежутках между рассуждениями о том, сколько ударов кнутом получит та или иная команда, он сообщил, что лошади исчезли довольно давно.

– Готова поспорить, что сразу после зимнего солнцестояния.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Уоррен заглянул в окно.

– И ты бы выиграла. Исчезли четыре лучших лошади, хотя упряжи – лишь два комплекта. Финч по-прежнему разыскивает коней и клянется найти, но упряжь, по его мнению, просто украли.

Из-за двери Верна слышала удары, будто кто-то забивал гвозди.

Уоррен отошел от окна и оглядел улицу.

– Похоже, хозяев этого заведения не интересует джа-ла.

– Отлично. – Верна завязала под подбородком шаль и толкнула дверь. – Тогда пошли послушаем, что нам скажет могильщик.

 

Глава 25

 

Свет в крошечную пыльную комнатенку проникал лишь через выходящее на улицу грязное окошко и открытую заднюю дверь. Но его вполне хватало, чтобы разглядеть проход между кучей каких-то рулонов, грубыми деревянными скамьями и простыми гробами. На одной стене висели ржавые пилы и топоры, у другой стояли сосновые доски.

Богатые люди обращаются в похоронные конторы, где им помогают подобрать резные гробы для их незабвенных усопших. Беднякам усопшие родственники не менее дороги, чем богачам, но первым в отличие от вторых приходится больше думать о пропитании для живых, поэтому они вынуждены прибегать к услугам обычных могильщиков, которые сколачивают им простые деревянные домовины и роют могилу.

Уоррен с Верной на мгновение задержались у двери, которая вела в маленький внутренний дворик, заваленный досками и зажатый со всех сторон стенами соседних домов. Посередине двора стоял нескладный босоногий мужчина в сильно поношенной одежде и точил лопаты.

– Мои соболезнования в связи с постигшей вас утратой, – серьезно и на удивление искренне произнес он, прерывая свое занятие. – Ребенок или взрослый?

– Ни то, ни другое, – ответила Верна.

Мужчина сочувственно покивал. Он был безбород, но выглядел так, будто бреется исключительно редко и отросшая щетина вот-вот превратится в бороду.

– Подросток, стало быть? Если вы мне скажете, какого роста был покойный, я подгоню по размеру один из гробов.

– Мы никого не хороним. – Верна сжала ладони. – Мы пришли задать вам несколько вопросов.

Положив напильник и лопату, мужчина внимательно оглядел аббатису и Уоррена с ног до головы, и в его глазах мелькнула тревога, когда он увидел лиловый балахон Уоррена.

– Да, вижу, что вы можете позволить себе больше, чем могу предложить я.

– Вас не интересует джа-ла? – поинтересовался Уоррен.

– Людям не нравится, когда я прихожу на праздники. Это портит им настроение. Они думают, будто сама смерть ходит рядом с ними. И не стесняются говорить мне об этом. Но когда я им нужен, они приходят ко мне, потому что деваться им некуда. Приходят и ведут себя так, будто никогда при встрече со мной не отворачивались, как от чумного. Я мог бы отправить их покупать дорогой гроб, но им ведь это не по карману, а для меня любой заработок не лишний. Так что я привык и не обижаюсь.

– А вы кто, Бенсент или Спрул? – спросила Верна.

Могильщик, прищурившись, поглядел на нее.

– Я Милтон Спрул.

– А мастер Бенсент? Он здесь?

– Хэма нет. А в чем дело?

– Мы из Дворца, – небрежно сказала Верна. – вы прислали нам счет. Нам нужно убедиться, что в нем все правильно.

Костлявый могильщик поднял лопату и провел пальцем по острию.

– А как же иначе? Мы сестер не обманываем.

– Разумеется, ничего подобного мы не предполагали. Просто дело в том, что мы не можем найти документов о тех, кого вы хоронили. Нам нужно это выяснить, а потом мы вам заплатим.

– Не представляю. Работу делал Хэм, он же выписывал счет. Хэм – человек честный. Он даже у вора не стал бы отбирать то, что тот у него украл. Хэм выписал счет и велел мне его отослать. А больше я ничего не знаю.

– Понятно, – пожала плечами Верна. – Тогда, полагаю, нам следует повидаться с мастером Бенсентом, чтобы прояснить ситуацию. Где его можно найти?

Спрул снова принялся точить лопату.

– Понятия не имею. Хэм об этом толковал уже много лет. Хочу, мол, дожить остаток дней с дочкой и внучатами. И уехал к ним. Куда-то на юг, в деревню. – Он сделал рукой неопределенный жест. – Оставил все дело мне. Теперь придется нанимать кого-нибудь помоложе, чтобы копал могилы. Сам я уже для этого староват.

– Но вам, должно быть, известно, куда он поехал.

– Говорю же, не знаю. Хэм собрал весь свой скарб – не скажу, чтоб его было много, – и купил осла, чтобы на нем ехать. Так что надо полагать, путь ему предстоял неблизкий. – Могильщик махнул лопатой куда-то на юг. – В деревню подался. А мне велел, чтоб я непременно отнес счет во Дворец, поскольку работа сделана и за нее должны заплатить. Я спросил, куда переслать ему деньги, а он говорит – не надо, лучше найми помощника. Так, мол, будет по-честному, раз он оставляет меня одного.

– Понимаю... – Верна ненадолго задумалась, глядя, как могильщик точит лопату, а потом сказала Уоррену. – Выйди и подожди меня снаружи.

– Что?! – горячо зашептал он. – Почему...

Верна жестом велела ему замолчать.

– Делай как я сказала. Пойди посмотри, не разыскивают ли нас... наши друзья. – Она многозначительно посмотрела ему в глаза. – Еще подумают, что мы потерялись.

Уоррен выпрямился и поглядел на могильщика.

– О! Да, конечно! Пойду гляну, как там наши друзья. – Он потеребил серебряный кант на рукаве. – Ты ведь недолго?

– Нет, я скоро выйду. Давай иди глянь, нет ли их где поблизости.

Когда входная дверь за Уорреном закрылась, Спрул оглянулся на Верну.

– Ответ будет тот же. Я же сказал, что...

Верна показала ему золотую монету.

– Ну а теперь, мастер Спрул, у нас будет серьезный разговор. И на все мои вопросы вы дадите исключительно правдивые ответы.

– Почему вы его отослали? – подозрительно нахмурился Спрул.

Любезную улыбку Верны сняло как рукой.

– У мальчика слабый желудок.

Могильщик неуверенно провел напильником по лопате.

– Я сказал правду. Если хотите, чтобы я солгал, скажите, что хотите услышать, и услышите это.

Верна бросила на него грозный взгляд:

– Даже не думай мне лгать! Может, ты и сказал правду, только не всю. И сейчас ты мне расскажешь все до конца – либо в обмен на мою признательность, – Верна с помощью Хань вырвала из руки могильщика напильник и подкинула вверх, – либо в благодарность за то, что я избавлю тебя от весьма неприятных ощущений.

Напильник со свистом упал и вонзился в землю у ног могильщика. Наружу торчал только раскаленный кончик. Верна усилием воли вытянула напильник в тоненькую проволоку. Раскаленный добела металл осветил испуганное лицо могильщика.

Верна повела пальцем, и ниточка раскаленной стали затанцевала, повторяя его движения. Верна согнула палец, и проволока обернулась вокруг оторопевшего могильщика всего в паре дюймов от тела.

– Одним движением я могу связать тебя ею, мастер Спрул. – Верна подняла руку, и на ладони у нее заплясал язычок пламени. – А связав, буду поджаривать тебя по дюйму до тех пор, пока ты не выложишь все.

– Прошу вас... – Верна слышала, как стучат его зубы. Подбросив свободной рукой золотую монетку, Верна улыбнулась ему улыбкой, лишенной даже намека на теплоту.

– Либо, как я уже сказала, ты можешь рассказать мне правду в обмен на вот это выражение моей признательности.

Могильщик поежился, но деваться было некуда.

– Кажется, я что-то припоминаю. Я буду рад, если вы позволите мне рассказать все как на духу.

Верна обратила танцующий на ладони язык пламени в его противоположность, то есть в жгучий холод. Проволока мгновенно остыла, стала черной и рассыпалась в пыль.

Верна вложила в дрожащие пальцы могильщика золотой.

– Прошу прощения. Кажется, я испортила напильник. Надеюсь, этого хватит, чтобы покрыть его стоимость.

Могильщик тупо кивнул. Скорее всего столько он не зарабатывал и за год.

– У меня есть другие напильники. Ничего страшного.

Верна положила руку ему на плечо.

– Ну, мастер Спрул, рассказывай, что ты припомнил. – Она чуть сильнее сжала ему плечо. – Все-все, до мелочей, даже если они покажутся тебе малозначительными. Ясно?

– Хорошо. – Голос могильщика был хриплым. – Расскажу все как есть. Как я уже говорил, работу делал Хэм. Я ничего о ней не знал. Он сказал лишь, что ему нужно вырыть могилу по заявке Дворца, и все. Хэм вообще молчун, так что я об этом и думать забыл. А вскорости после этого он и заявил, что уезжает жить к дочери. Об этом я тоже уже говорил. Он и прежде частенько мечтал, как уедет к дочке прежде, чем ему самому надо будет рыть могилу. Но денег у него не было, а дочка тоже не слишком богата, поэтому я на его слова особого внимания не обращал. Но тут он купил осла, отличного осла, доложу я вам, и тогда я понял, что он действительно уезжает. Перед отъездом он пришел ко мне с бутылкой. Дорогая выпивка, такой мы с ним сроду не баловались. Так-то он молчун, Хэм, но когда выпьет, все мне выкладывает. Нет, чужим он никогда ничего не говорит, он мужик надежный, но мне, когда выпьет, все выдает как на духу.

Верна убрала руку.

– Понимаю. Хэм хороший человек и твой друг. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто предаешь своего друга, Милтон. Я сестра Света. Ты не сделаешь ничего плохого, рассказав мне об этом, и тебе не надо бояться, что из-за этого у тебя будут неприятности.

Могильщик кивнул. Слова Верны явно его успокоили.

– Ну вот, сидели мы с ним за бутылочкой и толковали о старых добрых временах. Он уезжал, и я знал, что буду скучать по нему. Ну, вы понимаете. Мы знаем друг друга давным-давно. Не то что мы не...

– Вы были друзьями. Я понимаю. Так-что он сказал?

Спрул расстегнул воротник, как будто ему стало душно.

– Ну, сидели мы с ним, выпивали, переживали, что расстаемся. Выпивка оказалась покрепче той, к которой мы привыкли. Я спросил, где живет его дочка, куда послать ему деньги за работу во Дворце, чтобы он получше устроился на новом месте. Мне ведь оставалась мастерская, и я никуда не собирался уезжать. Но Хэм отказался, сказал, ему ничего не нужно. Не нужно! Ну, тут уж меня разобрало любопытство. Я спросил, откуда у него деньги, а он ответил, что накопил. Ха! Да Хэм сроду ничего не копил! И если у него есть деньжата, значит, он их только что получил и еще не успел потратить, вот так! Ну, тут он мне и велел непременно отправить счет во Дворец. Очень настаивал. Наверное, потому что ему было стыдно оставлять меня одного. И я спросил: «Хэм, а кого ты положил в землю во Дворце?»

Мильтон приблизился к Верне и понизил голос до шепота.

– «Никого я не зарывал, – ответил мне Хэм. – Наоборот, вырыл».

Верна схватила могильщика за воротник:

– Что?! Вырыл? Выкопал чей-то труп? Он так и сказал?

Мильтон кивнул:

– Ага. Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы мертвых выкапывали? Закапывать их в землю, это я понимаю, частенько приходится это делать, но наоборот? От одной мысли становится тошно. Похоже на святотатство. Но к тому времени мы уже изрядно поднабрались, выпивая за старые добрые времена, поэтому не стали останавливаться на этом вопросе.

У Верны в голове царил полный сумбур.

– Чей труп он вырыл? И кто его нанимал?

– Хэм сказал «по требованию Дворца», и все.

– Когда это было?

– Довольно давно. Не помню... Нет, погодите, это было после зимнего солнцестояния, где-то вскорости после него, может, дня через два.

Верна тряхнула его за воротник.

– Чей был труп?

– Я у него спросил. Спросил, кого это сестры захотели достать обратно. Он ответил: «Мне не сказали. Я просто достал их, завернутых в чистенький саван, и все дела».

Верна еще крепче вцепилась ему в воротник.

– Вы уверены? Вы ведь пили. Это вполне могла быть пьяная фантазия.

Могильщик затряс головой:

– Нет, клянусь. Хэм никогда не сочинял и не выдумывал, когда выпьет. Наоборот, всю правду выкладывал. Не важно, какой грех он совершил, в пьяном виде он мне всегда исповедовался. И я помню все, что он мне тогда рассказал. Ведь это была последняя ночь, которую я провел со своим другом. Как же ее не запомнить. Он сказал, чтобы я непременно отнес счет во Дворец, только выждал сначала неделю-другую, поскольку они там, во Дворце, сейчас заняты. Так они ему сказали.

– Что он сделал с телом? Куда отнес? Кому отдал?

Милтон попытался отстраниться, но она крепко держала его за ворот.

– Да не знаю я! Он сказал, что отвез их во Дворец в крытой тележке, у него был пропуск, чтобы охранники не проверяли груз. Еще сказал, что ему велели получше одеться, чтобы никто не узнал в нем могильщика. И то верно – к чему людей зря пугать, особенно сестер, ведь они беседуют с Создателем. Хэм сказал, что сделал, как было велено, и гордился тем, что никто не заметил, как он привез трупы. Вот и все. Больше он ничего не рассказывал. Мне больше ничего не известно, клянусь милостью Создателя!

– Трупы? Ты сказал – трупы? – Верна стянула воротник у него на шее и угрожающе поглядела в глаза. – Сколько? Сколько трупов он вырыл и отвез во дворец?

– Два.

– Два... – шепотом повторила она, широко раскрыв глаза. Могильщик закивал.

Руки Верны разжались, выпустив воротник мастера Спрула.

Два.

Два тела, завернутые в саван. Сжав кулаки, она зарычала от ярости.

Мильтон, сглотнув, поднял руку.

– И вот еще что. Хотя не знаю, важно ли это...

– Что? – сквозь зубы выговорила Верна.

– Он сказал, что могилы нужно было разрыть срочно и что с одним телом он справился быстро, потому что оно было маленьким, а вот с другим пришлось повозиться. Покойник, мол, здоровенный был мужик. Я не подумал спросить его еще о чем-нибудь. Извините.

Огромным усилием воли Верна выдавила из себя улыбку.

– Спасибо, Милтон, ты очень помог Создателю.

Он застегнул измятый воротник.

– Спасибо вам, сестра. Мне никогда не хватало мужества пойти во Дворец. Люди меня недолюбливают. Ну, короче, я ни разу там не был. Не могли бы вы благословить меня, сестра?

– Охотно, Милтон. Ты потрудился на Его благо.

Закрыв глаза, могильщик пробормотал молитву. Верна положила руку ему на лоб.

– Да благословит Создатель свое дитя, – прошептала она, коснувшись его своим Хань. Могильщик ахнул. – Ты забудешь все, что тебе рассказал Хэм. Будешь помнить лишь, что он хорошо сделал порученную ему работу, но забудешь, в чем она заключалась. А после моего ухода забудешь о том, что я здесь была.

Глаза могильщика под закрытыми веками на мгновение закатились, затем ресницы его распахнулись.

– Благодарю вас, сестра.

Уоррен прогуливался по другой стороне улицы. Верна молча пролетела мимо него, не замедлив шага. Уоррен побежал за ней.

Верна была в бешенстве.

– Я ее удавлю, – бормотала она себе под нос. – Удавлю собственными руками! Пусть меня заберет Владетель, но я ее задушу!

– О чем это ты? Что ты узнала? Верна, да остановись же хоть на минутку!

– Не говори сейчас ничего, Уоррен! Ни слова!

Сжав кулаки, она неслась по пустынным улицам как ураган. Бушевавшая в ней ярость грозила выплеснуться наружу. Она не видела улиц, не слышала барабанного боя. Забыла об Уоррене, который трусил следом. Верна не видела ничего, кроме картин страшной мести, которые рисовало ей воображение.

Она опомнилась только на мосту к острову Халзбанд и остановилась так резко, что Уоррен едва не налетел на нее.

Верна схватила его за расшитый серебром ворот балахона.

– Ты сейчас же отправишься в хранилище и займешься пророчеством!

– Каким?

– Тем самым. – Она встряхнула его. – О лже-аббатисе. Найди все его ветви, найди все, что с ним связано. Все, что сможешь найти! Ты понял?!

Уоррен резко высвободился и одернул балахон.

– Да в чем дело? Что этот могильщик тебе наговорил?

– Не сейчас, Уоррен.

– По-моему, мы с тобой друзья, Верна. И только сегодня ты говорила, что мы в одной лодке. Я хочу знать...

– Делай, что я сказала! – Голос Верны был похож на отдаленные раскаты грома. – А если ты дальше будешь ко мне приставать, Уоррен, то я отправлю тебя искупаться. Иди и займись пророчеством, а как только что-нибудь обнаружишь, немедленно сообщи мне!

Верна прекрасно знала, как много в хранилище собрано пророчеств. И понимала, что на поиски могут уйти годы. Даже века. Но разве у нее есть выбор?

Уоррен тщательно стряхнул пыль с балахона.

– Как прикажете, аббатиса.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Верна заметила, что глаза у него покраснели. Она хотела поймать его за руку, остановить, но он уже отошел. Ей хотелось окликнуть его и сказать, что не на него она сердится и он не виноват в том, что лжеаббатиса – это она, но голос ей изменил.

Дойдя до знакомого камня, Верна взобралась на стену, в два прыжка спустилась по грушевому дереву в сад и пустилась бегом. Задыхаясь, она с размаху несколько раз шлепнула ладонью по двери в тайное убежище.

Безрезультатно. Сообразив, в чем дело, она достала из потайного кармана перстень. Зайдя внутрь и закрыв за собой дверь, она в ярости швырнула кольцо через всю комнату. Ударившись о противоположную стену, перстень упал на пол.

Верна вытащила из-за пояса путевой дневник и с размаху плюхнула на трехногий стол. Стараясь восстановить дыхание, вынула из книжечки стилос.

Раскрыв дневник, она уставилась на чистую страницу.

Отчаянно борясь с гневом и отвращением, она попыталась собраться с мыслями. Нельзя исключить возможность того, что она ошибается. Да нет. Не ошибается. И все же она – сестра Света. Ей прекрасно известно, что нельзя рисковать, основываясь на одном лишь предположении. Нужно придумать, как выяснить, у кого второй дневник, причем так, чтобы не выдать себя, если ее догадка ошибочна. Но она не ошиблась. Ей точно известно, у кого он.

Поцеловав кольцо на пальце, Верна помолилась Создателю, прося у него поддержки и силы.

Ей хотелось дать волю гневу, но еще больше хотелось убедиться в своей правоте. Взяв дрожащими пальцами стилос, она написала:

«Сначала ты должна сказать мне, почему выбрала меня в тот последний раз. Я помню каждое слово. Одна ошибка с твоей стороны – и дневник полетит в огонь.»

Верна закрыла дневник и убрала его в потайной карман. Потом, дрожа как осиновый лист, взяла с сундука плед и поплелась к креслу. Чувствуя себя одинокой, как никогда в жизни, она уселась в него и свернулась калачиком.

Верна отлично помнила разговор, который состоялся между ней и аббатисой Аннелиной, когда она привезла Ричарда. Аннелина не хотела ее принимать. Прошли недели, прежде чем Верна добилась аудиенции. Всю оставшуюся жизнь она будет помнить эту встречу и никогда не забудет те слова, что сказала ей аббатиса.

Верна была в ярости, узнав, что аббатиса так много от нее скрыла. Аббатиса просто использовала ее, не потрудившись ничего объяснить. Аннелина спросила, знает ли Верна, почему именно ее выбрали для поездки за Ричардом. Верна ответила, что видит в этом знак доверия. А аббатиса сказала, что Верну выбрали потому, что она, аббатиса, подозревала, что сестры Грейс и Элизабет, которые ехали вместе с Верной, были сестрами Тьмы. Из пророчества аббатисе было известно, что первые две сестры погибнут. Аннелина воспользовалась своим правом и назначила Верну третьей сестрой.

«Ты выбрала меня, потому что верила, что я не могу быть сестрой Тьмы?» спросила тогда Верна.

«Я выбрала тебя, Верна, – невозмутимо ответила аббатиса, – потому что ты стояла в самом конце списка. Но главным образом потому, что ты абсолютно ничем не примечательна. Я сомневалась, что ты можешь быть одной из сестер Тьмы. Уж слишком ты неприметна. Я уверена, что Грейс и Элизабет оказались во главе списка потому, что тот, кто руководит сестрами Тьмы, посчитал их пригодными для своих целей. Я руковожу сестрами Света. И выбрала тебя по тем же причинам. Есть сестры, ценность которых исключительно велика для достижения наших целей. Я не могла рисковать ими. Мальчик, конечно, представляет определенную ценность, но он не так важен, как другие стоящие перед нами задачи. Он может оказаться полезен. Но он являет собой всего-навсего определенную возможность, которой я предпочла не пренебрегать. Если бы возникли проблемы и никто из вас не вернулся бы обратно... Ну, ты же понимаешь, что никакой мало-мальски грамотный генерал не станет рисковать главными силами для достижения малозначительной цели».

Женщина, своей улыбкой озарившая жизнь маленькой девочки, в эту минуту разбила ей сердце.

Верна натянула плед повыше и уставилась в стенку. Всю жизнь она мечтала стать сестрой Света, одной из этих необыкновенных женщин, которые своим даром служат Создателю. Она отдала свою жизнь Дворцу Пророков.

Верна вспомнила тот день, когда ей сообщили, что ее мать умерла. От старости, так ей сказали.

Мать Верны не обладала даром, и от нее Дворцу не было никакого прока. Она жила далеко, и Верна редко с ней виделась. Приезжая во Дворец повидать дочку, мать всякий раз очень путалась, потому что Верна не старела, как обычные люди.

Мать так и не смогла этого понять, как Верна ни пыталась ей объяснить. Зато Верна понимала, что мать просто боится. Боится магии.

Хотя сестры не делали секрета из существования чар, замедляющих старение, у простых людей это не укладывалось в голове. На их жизни эта магия никак не сказывалась. Люди гордились тем, что живут возле Дворца, гордились его богатством, и могуществом, но при этом относились к нему с настороженностью, граничащей со страхом. Они не осмеливались задумываться о магии, подобно тому, как человек радуется солнечным лучам, но не осмеливается поглядеть на солнце.

Когда мать умерла, Верна жила во Дворце уже сорок восемь лет и выглядела на пятнадцать.

Она помнила и тот день, когда узнала, что умерла Лейтис, ее дочь. Тоже от старости.

Дочь Верны и Джедидии не обладала даром и Дворцу была не нужна. Верне сказали, что будет лучше, если девочку вырастит другая семья, где ее будут любить и обеспечат нормальную жизнь. Лишенным дара трудно жить во Дворце, а Верна должна была трудиться во имя Создателя. Она согласилась.

В соответствии с обычной в таких случаях практикой Лейтис не знала, что ее вырастили чужие люди. Верна полагала, что так оно и к лучшему. Что за мать из сестры Света? Дворец хорошо обеспечил удочерившую Лейтис семью, так что Верна могла не волноваться за благополучие дочери.

Она несколько раз навещала ее в качестве сестры, которая приносит благословение Создателя добропорядочной работящей семье. Лейтис выглядела вполне счастливой. Когда Верна видела ее в последний раз, она была седой и дряхлой, ходила лишь с палочкой. Лейтис не помнила, что Верна – та самая сестра, что приходила к ней шестьдесят лет назад, когда она еще играла с друзьями в салочки.

Получив благословение, Лейтис улыбнулась Верне и сказала:

– Спасибо, сестра. Вы такая талантливая для вашего юного возраста.

– Скажи, Лейтис, ты хорошо прожила жизнь?

Дочь Верны задумчиво улыбнулась.

– Ах, сестра! Я прожила долгую и счастливую жизнь. Пять лет назад умер муж, но за исключением этого Создатель избавил меня от горестей. – Она хихикнула. – Жаль только моих каштановых волос! Когда-то они были такими красивыми, точно как ваши! Да-да, клянусь вам!

Милостивый Создатель, сколько же лет прошло со смерти Лейтис? Должно быть, не меньше пятидесяти. У Лейтис были дети, но Верна не пожелала узнать даже их имена.

Ее душили рыдания.

Она стольким пожертвовала, чтобы стать сестрой. Она хотела всего лишь помогать людям. И никогда ни о чем не просила.

А с ней обошлись, как с последней дурочкой.

Она не хотела быть аббатисой, но, став ею, всерьез надеялась, что сможет воспользоваться своим положением, чтобы сделать жизнь людей лучше – ведь ради этого она и жила. А из нее опять сделали марионетку.

Прижимая к груди плед, Верна горько плакала до тех пор, пока последние лучи солнца не погасли за окном. От слез у нее жгло в горле.

Уже глухой ночью Верна решила наконец пойти спать. Ей не хотелось оставаться в убежище аббатисы. Это насмешка. Она не аббатиса. Выплакав все слезы, Верна чувствовала лишь полное отупение от пережитого унижения.

Она не смогла открыть дверь, и ей пришлось ползать на четвереньках по полу в поисках перстня. Закрыв за собой дверь, она снова надела его на палец.

Напоминание об унижении, символ ее собственной глупости.

Деревянной походкой Верна вошла в кабинет аббатисы. Оставленная на столе свеча догорела, и она зажгла другую. Феба так старается, чтобы угодить аббатисе. Интересно, что сделает Феба, узнав, что на самом деле она не помощница аббатисы? Что ее назначила на эту должность весьма неприметная, не имеющая никакого влияния сестра?

И надо не забыть завтра извиниться перед Уорреном. Это не его вина. Она вела себя непозволительно.

Уже выходя в приемную. Верна остановилась.

Установленный ею щит был нарушен. Верна оглянулась на стол. Новых бумаг не появилось.

Кто-то тут шарил.

 

Глава 26

 

По палубе барабанил дождь. Босые матросы изготовились прыгнуть на берег.

Когда корабль подошел достаточно близко к причалу, они одним махом оказались на суше, не выпуская из рук мокрых причальных канатов. С невероятной быстротой они обмотали их вокруг кнехтов. Корабль скрипел и раскачивался, но матросы подтянули «Леди Зефу» к причалу и накрепко пришвартовали.

Сестра Улиция, вместе с другими сестрами Тьмы стоя под проливным дождем, наблюдала за капитаном Блейком, который расхаживал по палубе, суровым голосом выкрикивая команды. Он не хотел в такую погоду, да еще в темноте, заводить «Леди Зефу» в тесную гавань. Он собирался встать на якорь в акватории и высадить женщин на берег в лодках, но Улиция не испытывала ни малейшего желания оказаться в воде в полумиле от берега, поэтому ответила на предложение капитана решительным отказом. Одного ее взгляда хватило, чтобы он замолк на полуслове и, стиснув зубы, вернулся к своим обязанностям.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.