Сделай Сам Свою Работу на 5

Когда болеешь за клуб-аутсайдер, характер закаляется, но не всегда 8 глава

— Пойдем, — сказала она. — Что-то стало холодать.

И мы пошли дальше, направляясь на юг, в сторону Темзы.

— А еще музыка, разумеется, — вспомнил я, — Люблю музыку!

— Но ты только что утверждал, будто терпеть не можешь ту дребедень, которую вы гоните в эфир.

— Это потому, что она коммерциализирована. Звуковой, знаешь ли, аналог «Макдональдса» и кока-колы: сытная штуковина, но это обычное дерьмо массового производства, и пользы от нее всего чуть, практически никакой питательности ни для мозгов, ни для души. Музыка, которую я люблю, — это музыка, которую люди пишут, потому что не могут иначе, музыка для души, а не кошелька.

— Да ты же не веришь в существование души.

— Я не верю только в ее бессмертие. Под словом «душа» я понимаю то настоящее, что есть в нас, в самой середке.

— Твое счастье, что ты имеешь дело с музыкой на радио, а не там, где ее стряпают.

— Ты говоришь о ней, как о пирожках.

— Пирожках?

— Ну да, помнишь? Ну, тот совет любителям пирожков? Никогда не смотреть, как их пекут и чем начиняют.

— Да, это точно, — произнесла Джоу, приподнимая увешанную стальными сережками бровь, — таких пирожковых групп до фига.

— Или сосисочных.

— Одно и то же.

Я взглянул на противоположную сторону улицы и увидел там магазин, про который мне месяца три назад рассказывала Сели. Там еще продавались пять тысяч красных футболок с башнями-близнецами. Стоял холодный декабрьский день, и я поежился, вспомнив о жаре в том темном номере, в котором, наверное, тоже можно было что-то испечь. Эта подробность сегодняшней прогулки касалась только меня, и я не мог поделиться ею с Джоу. По нашему маршруту было несколько отелей, где мне довелось побывать с Селией. «Клариджес» мы миновали всего минут десять назад, и я чуть было не предложил зайти туда что-нибудь выпить — или спиртного, или чаю, или просто притвориться проживающими и покататься на лифтах, где вас обслуживают облаченные в униформу лифтеры, но в последний момент меня удержал какой-то внутренний голос, заставивший соблюсти осторожность и последовать настоятельному совету, данному Селией: как можно сильней отделить наши с ней отношения от повседневного круга жизни.



— Эти, что ли, твои часы? — спросила Джо, останавливаясь у витрины другого ювелирного магазина и кивая на сияющие «брейтлинги», увесистыми «лепешками» лежащие там и сям на скомканной желтой подстилке.

Я взглянул на могучий стальной браслет у себя на левом запястье.

— Нет, — возразил я. — Недостаточно дороги и попроще.

Джоу посмотрела на мои новые часы и кивнула, трогаясь с места.

— Эта штуковина делает тебя лет на десять старше.

— Не оскорбляй мои часики, детка.

— От них у тебя такой вид, будто ты ездишь на «роллсе» и ходишь по магазинам, чтобы… Черт! Чтобы купить вот такое!

Мы оба сперва какое-то время глазели на них, а потом быстро прошли мимо соседней витрины, на которой стояли два больших трона (стульями это не назовешь), выточенные из хрусталя и обтянутые красным драпом.

— Ни хрена себе!

— Слушай, а нам это не померещилось?

Кажется, мне действительно нехорошо.

Мы вышли к набережной через Сент-Джеймский парк, пройдя сквозь толпу одинаково неторопливо прогуливающихся там туристов и местных, с равным удовольствием глазеющих на всевозможных птиц — аистов, лысух, черных лебедей, — а также на попрошайничающих белок. Впереди нас на фоне неба вырисовывался верхний изгиб колеса обозрения, вращающегося почти незаметно для глаза. Он, казалось, застыл над крышами выходящих задворками в парк правительственных зданий Уайтхолла, похожий на забавный скелетообразный нимб.

— Послушай! Давай прокатимся на коньках? Это клево!

— Весь лед заклюем, — ворчливо согласился я — Слушай, а после этого — до дому? Я уже все ноги сбил.

— Ага, ладно.

Джоу повела меня на огромную площадку позади дворца Сомерсет-хаус, где на время зимних праздников залили каток. Гирлянды лампочек обрамляли большой квадрат. Посреди него разворачивалось действо, на которое взирали высоченные окна, колонны, арки и высокие дымовые трубы. Сотни людей сновали вокруг ледовой арены или сидели, кутаясь в теплые одежды, за столиками, поставленными у дверей маленьких кафе, или стояли, любуясь катающимися, которые кружили по белому, исчерченному затейливыми вензелями льду, словно медленно плывущие, стелящиеся по земле листья, влекомые ветром. Пахло кофе, жареным луком и глинтвейном. Небо над нами было словно разукрашено акварельными красками, где-то уже поблекшими, а кое-где еще кровавыми, оттенки плавно переходили один в другой, по мере того как солнце все более уходило за край лениво движущейся тучи.

Там, на льду, люди смеялись и взвизгивали, хватались друг за друга или за бортик, ограждавший каток, складывались чуть не пополам, ноги у них разъезжались. А стоило кому-то упасть на холодную, испещренную шрамами поверхность, как от внушительных архитектурных форм, окружавших площадку, отражалось эхо пронзительного визга. В густом водовороте толпы на льду мелькнула голубая вспышка — кто-то из конькобежцев прыгнул, — и я вдруг понял, что это Селия.

На ней был голубой костюм: синее, точно посыпанное пудрой трико, коротенькая юбочка клеш и нечто вроде облегающей блузы с высоким воротом и длинными рукавами. Дополняли наряд коричневые перчатки и белые коньки. Волосы были подобраны кверху и заколоты. Достигнув верхней точки прыжка, того самого, что привлек мое внимание, она аккуратно повернулась в воздухе, сделав один оборот, и, слегка согнув колено, ладно приземлилась на правый конек, вытянув левую ногу назад. Лед тихонько скрипнул под острым лезвием, и этот звук пронесся сквозь толщу кружащихся на катке тел. Сделав ласточку и раскинув руки в стороны, чтобы сохранить равновесие, она резко ушла вбок и заскользила по льду, прочерчивая на нем все более тугую спираль. Мастерски избежав столкновений с парой-тройкой других катающихся, она покатила дальше спиной вперед, направляясь к расчистившемуся перед ней месту в центре площадки, пригибаясь пониже и напрягая все тело для следующего прыжка.

Между нами оказались какие-то люди, и я потерял ее из виду. Я подошел к металлическому ограждению катка и положил руки на перила этого невысокого заборчика, пытаясь снова ее разглядеть. Металлическая труба, из которой был сделан поручень, оказалась очень холодной. На трубках ограды висели синие пластиковые полотнища, и под левой рукой я почувствовал одну из тех завязок, которыми они крепились. Мои замерзшие губы пересохли, а порыв студеного ветра выдул слезы из уголков глаз. Мне еще раз удалось увидеть ее, когда толпа на льду снова расступилась и затейливый извилистый курс вынес Селию под пение легких ее полозьев прямо ко мне, словно некое неземное создание, потрясающе экзотическое, вдруг попавшее в наш мир из неких высших сфер.

Неожиданно я понял две вещи. Во-первых, я до сих пор никогда не видел Сели при дневном свете. Во-вторых, я никогда не имел случая лицезреть более ослепительной красоты.

Сели развернулась, словно паря в воздухе, прыгнула, приземлилась, а затем закружилась в изящном, мастерском пируэте всего метрах в десяти от меня, если не ближе. Вращаясь, она прижала руки к груди, а затем медленно подняла их над головой. Вращение ускорилось, и ее гибкая фигурка превратилась в некое подобие высокой, стремительно вращающейся голубой колонны, возвышающейся над белоснежным цоколем ее ботинок, под которым, точно сполохи стробоскопа, то и дело вспыхивали серебряным светом полозья ее коньков. Выйдя из вращения, она оттолкнулась ото льда всей кромкой конька, и вновь поверхность катка заскрипела и завизжала под острыми лезвиями. Кое-кто из видевших это — и катающиеся, и те, кто стоял за ограждением, — захлопали. Она улыбнулась, но больше никак не проявила удовольствия от подобных знаков внимания, даже не взглянула ни на кого. Сели пронеслась мимо в каких-то паре метров от меня, и я вертел головой, следя за ней. На ее лице читалась неуверенность в себе, почти растерянность. На смуглой коже проступил румянец.

Кто-то прижался к моему боку.

— Хороша, — проговорила Джоу, беря меня под руку.

— Да… — только и смог я пробормотать.

На какое-то время Селия опять унеслась прочь, смешавшись с толпой других кружащихся по катку людей, невозмутимая, безмятежная, спокойная.

— Ничего такая фифа, — сказала Джоу, — Все при ней.

— Ага…

— Хочешь глинтвейна?

— Мм? — промычал я, — Да, конечно-конечно. Хорошая мысль.

— Моя очередь. Подождешь меня тут?

— А?.. Да, хорошо…

— Я мигом.

Когда Селия сделала еще один круг, я увидел, что она вглядывается в лица зрителей, словно высматривает среди них кого-то. Поймав мой взгляд, она вздрогнула, но выражение лица не изменилось. Она проехала мимо, больше не глядя на меня, продолжая изучать лица стоявших у бортика дальше, затем помахала кому-то рукой и остановилась у края площадки, метрах в двадцати от меня.

Там стоял мистер Мерриэл.

Рядом с ним находился тот самый белокурый верзила, в котором я еще тогда, в апреле, когда он с боссом уезжал от сэра Джейми, заподозрил мерриэловского телохранителя. Просто поразительно, что я не заметил их раньше.

Мистер Мерриэл разговаривал со своей женой. При этом он какое-то время смотрел на меня прямо в упор и кивнул, но не похоже, чтобы это было приветствием. Тогда я ощутил себя ледяной статуей: холодной, хрупкой и обреченной. Селия бросила в мою сторону самый что ни на есть краткий взгляд. Во рту сразу же пересохло, словно слюна превратилась в лед и примерзла к зубам и деснам. Каток, весь огромный двор Сомерсет-хауса, казалось, покачнулся у меня под ногами. Я крепче ухватился за металлические перила. Прямо передо мной какая-то девушка шлепнулась и с хохотом продолжила свой путь, распластавшись на льду, по дороге буквально отутюжив синее пластиковое полотно ограждения.

Мистер Мерриэл все еще смотрел на меня. Его бледное узкое лицо казалось еще белей по контрасту с черным воротником теплого пальто. Собственно, разглядеть можно было только его лицо: на нем были перчатки, толстый шарф и шапка, похожая на те, какие носили члены русского политбюро. Селия покачала головой. Теперь белобрысый верзила тоже смотрел на меня.

Вот дьявольщина. Я отвернулся, стараясь выглядеть беззаботным. Принялся разглядывать других конькобежцев. Некоторые тоже катались неплохо, прыгая и вращаясь, если могли найти для этого место. Я прижал правый локоть к туловищу, проверяя, на месте ли мой мобильник, по-прежнему ли он на ремне. Включил ли я его сегодня утром? По воскресеньям я делал это далеко не всегда. Сегодня я на сей счет не мог вспомнить ничего определенного. Скорее всего, не включил. Встряхнул левым запястьем, почувствовал ободряющую тяжесть часов.

Затем я рискнул посмотреть искоса. Селия по-прежнему качала головой, у нее был такой вид, будто она спорит с мужем или просит его о чем-то. Он то кивал головой, то отрицательно ею мотал. Сели вытянула руки, как бы сдаваясь, склонила голову набок, муж приветствовал это кивком, и она быстро покатила прочь, к другому концу катка.

Я перевел взгляд на других конькобежцев. Дьявольщина, нас еще не раскрыли или — уже? Он действительно еще ничего не пронюхал или… И зачем мы только сюда притащились, черт побери! Почему не сели на автобус или не поймали на набережной Темзы такси, чтобы поехать домой? Отчего мне не пришло в голову, что раз Сели катается на коньках, то она сможет оказаться здесь, попасться мне на глаза и если она приедет сюда, то, вполне возможно, с нею будет ее муж? И почему я не смылся сразу, как только ее увидел? Зачем стоял, как пришибленный, точно влюбленный подросток, и пялился на нее? И почему, поймав мой взгляд, она бросила ответный, пусть и очень короткий? И почему этот Мерриэл такой чертовски наблюдательный? И почему, бля, жизнь не компьютерная игра, которую можно начать заново, или хотя бы провести иначе последние несколько минут, или сделать иной выбор?

Я вновь осмотрелся. Белобрысый верзила исчез. Я оглядывался так яростно, как только можно это сделать не поворачивая головы. Но его нигде не было видно. Проклятье! И как я мог упустить его из виду? Господи, только бы они не задумали учинить что-либо прямо здесь! Неужто осмелятся? Тут ведь людно. И поблизости полно полицейских. Я недавно видел два патруля. Кстати, и Мерриэл тоже куда-то ушел. Он…

— Мистер Ногг? — услышал я за спиной.

Я замер, уставясь на лед у себя под носом. Где-то там, вдалеке, мелькнула голубая вспышка. Я обернулся.

— Джон Мерриэл, — представился он и протянул мне руку; я пожал ее.

Лицо его было совершенно непроницаемым. Тонкие черты, почти изящные. Вид слегка грустный и бесконечно мудрый. Брови тонкие, очень черные; тонкие, очень бледные губы. Ясные голубые глаза. Обрамленное воротником пальто, шарфом и меховой шапкой, его лицо казалось почти призрачным, нереальным, подобным двухмерному изображению на экране телевизора.

— Здравствуйте, — произнес я, мой голос показался мне очень тихим.

— Это была моя жена, та, в голубом, — сказал он. Голос его звучал спокойно. Никакого акцента.

— Хорошо катается, — произнес я, давясь словами. — Верно?

— Вы правы, и спасибо за комплимент, — Его глаза прищурились, — Помнится, мы были вместе приглашены на вечеринку, которую закатил Джейми Уэртемли, кажется так? Прошлой весной. В его небоскребе Лаймхаус-тауэр. Нас не представили, но я вас там видел, а теперь кое-кто обратил на вас мое внимание.

— Да, так и было, — пробормотал я, а у самого в мозгу так и крутилась мысль: а теперь я трахаю твою жену…

Какой-то рехнувшийся участок моего мозга, явно обладающий суицидальными наклонностями, так и хотел выпалить это прямо ему в глаза, чтобы облегчиться, чтобы со всем скорее покончить, чтобы все худшее, что может случиться, наконец произошло и мне больше не нужно было воображать всякие ужасы.

— Как Джейми? — улыбнулся он.

— Прекрасно. Во всяком случае, когда я его в последний раз видел, он чувствовал себя именно так.

И это было как раз на том самом дне рождения, пришло мне в голову, на котором я повстречал твою жену и целовался с ней, и лапал ее, и согласился закрутить с ней эту совершенно самоубийственную интрижку.

— Очень рад. Передавайте ему от меня привет, ладно?

О, вы хотите сказать, что не собираетесь убить меня прямо сейчас?

— Да, конечно. С удовольствием. Разумеется.

Мой собеседник посмотрел мимо меня на каток.

— Жена слушает ваши передачи, — сказал он.

Да, именно так. И эта рука, которую ты только что пожал, успела побывать у нее между ног, все там пощупала, и ей понравилось. Видишь, мой язык, мои губы? А теперь подумай о ее ушках, сосках и клиторе.

— Вот как? Я… я очень польщен.

Он выдавливает тонкую, еле заметную улыбку.

— Ей не хочется, чтобы я просил об этом, но знаю, ей будет очень приятно, если вы когда-нибудь поставите что-то по ее заявке.

— Знаете, мы, собственно, не принимаем заявок, — вдруг услышал я собственный голос; видно, снова активизировался тот самый чертов участок моего мозга.

- Что?

— Ох, — сказал он и на миг опустил глаза.

Я что, совсем охренел?

Его пальто выглядело теплым, очень темным и каким-то блестящим.

Мне что, взаправду захотелось умереть?

На нем были узкие черные, начищенные до зеркального блеска башмаки, черные кожаные перчатки отменного качества — правда, он снял правую, чтобы пожать мне руку.

— Но… — произнес я, хлопнув в ладоши и улыбнувшись, — для… для… — для той, чью задницу я заголяю каждый раз, когда предоставляется такая возможность… — для друга сэра Джейми и… и для такой прекрасной… э-э-э… фигуристки… думаю, можно сделать исключение, — И я кивнул; теперь Мерриэл улыбался. — Собственно, — поспешил я добавить, — я даже уверен в такой возможности, — Потому что, если уж говорить совершенно начистоту, принципов у меня нет вообще никаких, и я готов сделать все, абсолютно все, чтобы спасти свою несчастную, лживую, лицемерную задницу.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Нотт, — проговорил мистер Мерриэл бесстрастно. — Весьма вам благодарен.

— О, право же, не за что! — Обожаю делать одолжения тем, кого ненавижу.

Мерриэл повернулся в сторону градуса на два и произнес:

— Вот моя карточка. — (И в тот же миг белобрысый верзила с косой саженью в плечах вырос у него за спиной и протянул мне обычную визитную карточку белого цвета, которую я постарался взять побыстрей, чтоб они не увидели, как трясутся у меня пальцы.) — Позвоните, если я смогу оказаться вам чем-то полезен.

— Ах да, конечно.

Например, было бы очень удобно, если бы вы умерли. Как насчет этого?

— Спасибо. — И я опустил карточку в карман.

Мистер Мерриэл медленно кивнул.

— Атеперь нам нужно идти. Приятно было познакомиться.

— И мне тоже. — Так что проваливай, чертов ублюдок, убийца хренов, проклятый гангстер.

Мистер Мерриэл повернулся было, чтобы удалиться, но вдруг остановился.

— Ах да, — произнес он.

И снова улыбнулся тонкой, словно лезвие бритвы, улыбкой. Какого рожна, чуть не вырвалось у меня вслух, чего тебе нужно, мои напряженные до последней крайности нервы только-только ощутили возможность получить передышку, а ты снова устраиваешь мне гребаную комедию, Коломбо недоделанный?

— Мне, наверное, следует назвать вам ее имя? — добавил он.

Разумеется, нет, дубовая твоя башка, черт бы тебя побрал, кому, как не мне, знать, что ее зовут Селия. Сели. Или «деточка… деточка… деточка…», когда я захожу в нее поглубже.

— О да! Конечно! Это не помешало бы.

— Ее зовут Селия Джейн.

— Селия Джейн, ? — переспросил я, как идиот.

Ловко сработано, Кеннет, отличное ударение на фамилии.

Похоже, ты все-таки несомненно решил умереть.

Он кивнул.

— Да, Селия Джейн, — Он протянул руку и, прежде чем повернуться прочь, похлопал меня по плечу.

Они зашагали сквозь толпу, причем блондинистый дылда шел впереди и оставлял за собой просторную просеку. Селия — хотя нет, прошу прощения, Селия Джейн — стояла у одного из проходов, оставленных в ограждении, там они и встретились. Блондин подал ей шубку и пару сапожек. Когда она, держась за руку мужа, стала переобуваться, то не взглянула на меня ни разу. Я начал вытирать ладонями слезы с глаз. Когда я снова открыл веки, ни четы Мерриэл, ни их плечистого шестерки нигде не было видно.

Меня все еще била дрожь, когда вернулась Джоу с двумя пластиковыми стаканчиками, наполненными дымящимся глинтвейном.

— Вот. Похоже, тебе это не помешает. Ты что-то бледный. Хорошо себя чувствуешь?

— Вполне. Благодарю.

— Ты чё, братишка, на полном серьезе чесал язык с тем чуваком? И он те жал руку?

— Его жена, видишь ли, большая любительница…

— Чего? Стрельбы по коленкам?

— Моей передачи, шут гороховый!

— Ё-моё, да ты дуришь меня, паря! — На последнем слове Эд взял такую высокую ноту, что мой мобильник с трудом смог ее воспроизвести.

Я подробно рассказал о моей встрече с мистером М. у Со-мерсет-хауса.

— Ах да, раньше там ище, кажется, регистрировали всякую всячину, правда? Рождения там, свадьбы. Ну и смерти.

— А нынче сердце всего дворцового комплекса окончательно похолодело — там залили каток, рядом с которым я и наткнулся на мистера М.

— И ты теперича собираешься поставить какую-нибудь песенку для его женки?

— И тут ты чертовски прав.

— Эго ж затрахаться, парень! И он ище говорит, будто тебе чем-то обязан?

— Он и вправду на это намекал, только…

— Ну так попроси его выяснить, кто тебе учинил недавнюю бяку. Черт побери, посвяти его сучке целую передачу, и пусть он для тебя сотрет тех шельмецов в порошок.

— Думаю, это было бы уже слегка чересчур.

— Э, приятель, твой новый знакомец, он такой чувак, что просто обожает крайности.

— Знаешь, я, пожалуй, не стал бы его вмешивать… в какую бы заваруху я ни вляпался.

— Мудро, Кеннит.

Пальцами левой руки я побарабанил по своему правому предплечью. Я стоял на палубе «Красы Темпля», облокотившись на поручень, и смотрел на темную воду Темзы. Джоу осталась внизу, она вскрывала пакеты, только что доставленные из Челси, из какого-то тамошнего корейского заведения.

Мне жутко хотелось кому-нибудь рассказать хотя бы частично о том, что произошло днем, и Эд как раз подвернулся под руку. Да и с кем я мог поделиться, если не с ним?

— Или, ты полагаешь, мне следовало бы попросить его помочь? — спросил я, — Знаю, что он негодяй, но ведь он действительно вел себя очень по-дружески, разве что не навязывался со своими услугами. Вот я и решил, может…

— Не думаю, не стоит. Я пошутил. Держи лучше свою тощую белую задницу подальше от таких, как он.

— Уверен?

— Уверен, браток.

— Но знаешь, на вид он вовсе не так уж плох…

— Слышь, я те кой што расскажу о твоем разлюбезном мистере Мерриэле.

— И что именно?

— Чуток страшное, но те лучше знать.

— Ну и?

—, Сичас, — И невидимый Эд где-то в темноте глубоко, с шумом набрал воздуха в легкие. А может, затянулся косяком. — Видал, какой на него работает белобрысый бугай? Здоровенный, как противоядерный бункер.

— Я его видел. Сегодня днем он вручил мне визитку мистера М.

— Ага. Вот что я о нем слыхал кой от кого, кому как-то случилось попасть в переплет. Когда мистер Мерриэл хочет что-то узнать, а кто-то не хочет рассказывать, или, типа, он кем-то недоволен, то человека привязывают к стулу, а его ноги кладут пятками на сиденье другого стула и тоже привязывают, опосля чего приходит белобрысый верзила, садится на ноги где-то посередке и начинает прыгать, точно на диване, вверх-вниз, все сильней и сильней, до тех пор, пока чувак не заговорит или ноги с хрустом не вывернутся коленями наизнанку.

— О, бля! Господи Исусе, ну и жуть!

— И я слышал все это от черного братка, которому обычно можно доверять, он не треплет абы чего, не то что вы, снежки. Его просто приводили посмотреть, что могут сделать и с ним, ежели он когда встанет поперек дороги мистеру Мерриэлу. Думаю, тот браток малехо позволил себе проявить самостоятельность, так, самую капельку, и мистер Мерриэл решил его эдак чрезвычайно мягко предостеречь. Чтоб тот увидел сам. Ну и послушал.

— Мне уже худо.

— Тот браток, кстати, тоже бугай ничего себе и может за себя постоять, но клянусь, когда он все это мне рассказывал, то посерел. Совсем серый стал, Кеннит.

— Зеленый, — выдавил я из себя, — Я. Сейчас.

— Че ты, я просто хотел те малость рассказать, прежде чем сунешься вязаться с такими чуваками. Думал, те следует знать.

— Кен?! — крикнула снизу Джоу.

— Зовут перекусить, Эд. Хотя, по правде сказать, у меня, кажется, пропал аппетит, и ты можешь догадаться почему. Как бы там ни было, спасибо за предупреждение.

— Какое там.

— Пока.

— Ага. Будь начеку. Держись, браток. До встречи.

Я так и не удосужился разглядеть как следует карточку мистера Мерриэла до следующего утра. Достал ее из бумажника лишь перед тем, как пошарить под моей Ленди, проверяя, нет ли там бомбы, и отправиться на работу. Мерриэлы жили на Эскот-сквер в Белгравии. Помню, я еще постоял у дверцы, раздумывая, стоит ли ввести их домашний телефон в память моего мобильника, и решил, что это все-таки следует сделать. Записал я их номер в ячейку 96, вместо номера мобильника Сели. Раньше я так и не собрался его удалить — мне нравилось перебирать номера, пока не высветится ее телефон, а затем смотреть на нею, — но записать вместо него домашний показалось мне подходящей заменой.

Едва я закончил сию операцию, трубка зазвонила прямо в моей руке; звонил Фил из нашего офиса. День снова выдался серенький, пасмурный, что характерно, в общем-то, для декабря, и дождь уже начал накрапывать. Я отключил сигнализацию, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье моей старушки, чтобы не стоять под дождем, после чего сказал в трубку:

— Да?

— «Горячие новости».

Я вставил ключ зажигания.

— Что там о них слышно?

— Запускают четырнадцатого января.

— Как, уже в следующем году? А они не поторопились?

— Всего-то через месяц. Но на сей раз решено твердо.

— Ну конечно же, как всегда, Филип.

— Нет, передача уже внесена в сетку вещания. С твоим именем.

— Все одно как-то не слишком обнадеживает.

— Уже закрутили рекламу и все остальное.

— Все остальное. Ну что же…

— Пиарщики на все лады склоняют твое имя. Все гудит.

— Лампа дневного света тоже гудит, прежде чем окончательно сдохнуть, тебе не кажется?

— Ты не мог бы перестать быть столь чертовски циничным?

— Возможно, вскорости после того, как перестану быть столь чертовски живым.

— Я просто подумал, что тебе следовало бы знать.

— Ты прав. Если что и убивает меня, так это неопределенность.

— Если сарказм — это все, на что ты способен…

— То в сегодняшней передаче мы как следует повеселимся.

По телефону было слышно, как он смеется. Я принялся было заводить Ленди, но затем снова откинулся на спинку сиденья и замахал на Фила рукой, хотя он и не мог меня видеть.

— Ну скажи, ради бога, — попросил я его, — почему телевизионщики поднимают из-за всего такую шумиху? Ведь речь идет всего-навсего о какой-то зачуханной телепередаче, мало кого интересующей, а не о неизвестной доселе пьесе Шекспира, обнаруженной на оборотной стороне листов считавшегося пропавшим куска «Неоконченной симфонии»[96].— Я снова коснулся ключа зажигания.

— Ты уже вылетел на работу?

— Ну это все же получше, чем вылететь с работы.

— Прибереги эту шутку для передачи. Счастливого путешествия.

— Я еду всего лишь из Челси в Сохо, Фил, это не ралли «Париж — Дакар».

— Значит, мы скоро тебя увидим. Не слишком лихачествуй и гляди в оба.

— Ладно, пока.

Я убрал телефонную трубку, посмотрел на руку, лежащую на ключе зажигания. Все то и дело советуют мне поберечься. Я бросил взгляд на помятый капот моей Ленди, все еще не решаясь повернуть ключ. Дождь теперь шел уже довольно сильный. Я вздохнул, вылез наружу и произвел осмотр днища автомобиля на предмет наличия или отсутствия бомбы. Чисто.

— Я всецело поддерживаю глобализм, голосую за него. Конечно, если вы имеете в виду ту его разновидность, которая заявляет: «Плевать, за что вы там голосовали на прошлых выборах, вы все равно позволите приватизировать всю вашу воду, поднять все цены на пятьсот процентов и так далее», то нет, благодарю покорно. Что мне по душе, так это глобализм Организации Объединенных Наций, какой бы несовершенной она ни казалась, глобализм договоров по сокращению вооружений, глобализм Женевской конвенции — может, она у Дабьи с его бандой следующий кандидат на выход из, а то слишком интернационалистская, не по-пацански; еще мне по сердцу Международный суд, соглашение о котором США до сих пор отказываются подписать, глобализм природоохранных мер… И знаешь почему, Фил? Потому что ветер не знает границ. Это глобализм…

— Земля.

— Что?

— Земля, вода, космос. Ограничивают распространение ветра.

Я нажал соответствующую клавишу, и раздался звук одинокого ветра безлюдных пустынь, завывающего посреди брошенного жителями города-призрака, гоняющего в клубах пыли перекати-поле под жалобное поскрипывание полуразвалившихся деревянных лачуг.

— Примерно вот так? — спросил я, свирепо косясь на Фила.

— Возможно. — И он ухмыльнулся поверх своего «Уоллстрит джорнал».

— Я только, может, разошелся, а ты…

— Прервал твой полет?

— По тебе ПВО плачет, Филип.

— Ну, лишь бы не подплав.

— Чего?

— Ну я решил в кои-то веки сорвать шутку у тебя с языка.

— Да ты сегодня настоящий кладезь прямолинейности.

— А кому легко?

— Слушай, Фил, а можно я сейчас опять включу свой «серьезный голос»?

— О нет, только не еще одно благотворительное объявление!

— Нет-нет. Однако согласись, Фил, мы не слишком часто удовлетворяем заявки.

На лице Фила появилось удивление.

— Но мы ведь просто не в силах этого сделать. Сам знаешь, какие к нам заявки поступают. Их, как правило, невозможно выполнить по причинам, я бы сказал, анатомического свойства.

— Думаю, найдется небольшая частная клиника где-ни-будь в Танжере, где тебе с радостью докажут, что ты ошибаешься; правда, не бесплатно, дорогой Филипок.

— Ну и что дальше?

— Вчера я случайно встретил человека, с которым когда-то познакомился на вечеринке, и пообещал ему, что выполню заявку его жены.

Фил замигал из-за толстых стекол очков. Я угрожающе взял в руку секундомер, замеряющий длительность «мертвого эфира».

— Ах, даже так? — спросил он.

— Иногда, Фил, все до банального просто, не нужно искать подтекст.

— Это что, у нас теперь такая новая игра будет? «Угадай, к чему бы это»?

— Вовсе нет. Итак, для очаровательной Селии Джейн поют Stereophonies — «Счастливого вам дня»[97].

Я нажал клавишу «воспр.» и включил постепенное нарастание громкости.

Фил выглядел ошарашенным. Он молча смотрел на стрелку уровня звука и слушал песню, звучавшую у него в головных телефонах.

— Ты даже не передразниваешь вокалиста, — сказал он скорее себе, нежели мне. Развел руками, — В чем дело?

Я снял наушники, вернее, чуть приспустил, чтобы уши отдохнули.

— То и есть, что ты слышишь, — сказал я ему, кивая в сторону вращающегося компакт-диска, — Все равно нам пришлось бы ставить эту песню. Так что никакой лишней писанины.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.