Сделай Сам Свою Работу на 5

Великий князь и его советники 2 глава

И крупные родовитые военные вассалы-бояре, и технические секретари-дьяки были связаны с великим князем Василием узами личной коммендации — договором о службе, сопровождавшимся присягой. После смерти великого князя, как, вероятно, и прежде в подобных случаях, произошло частичное перераспределение служилых людей. Так, Сорокоумовы-Глебовы оказались на службе у князя Юрия Дмитровского[7], дьяк Степан Бородатый стал служить великой княгине Марии Ярославне[8]. Однако основная часть московской администрации оставалась на службе нового великого князя.

Хотя духовная Василия Темного провозгласила создание новых уделов его сыновей, единственным реальным владельцем удела в 1462 г. был Юрий Дмитровский. Удел Андрея Большого (родившегося 13 августа 1446 г.) был создан позднее: почти через 2 месяца после смерти Василия Темного Бежецкий Верх, принадлежавший по духовной Андрею, управлялся еще великим князем. 17 мая 1462 г. им была подтверждена жалованная грамота Троицкому монастырю на его бежецкие села. Сохранилась и жалованная грамота великого князя Ивана на бежецкую вотчину Симонова монастыря50.

Борис Волоцкий (родившийся 26 июля 1449 г.) и Андрей Меньшой (родившийся 8 августа 1452 г.) по своему малолетству не могли управлять своими уделами: по-видимому, их земли еще какое-то время продолжали ведаться московской администрацией на общих основаниях. Это имело немаловажное значение: население княжеств привыкало к общерусским порядкам, местная удельная традиция слабела. В начале 60-х годов в руках великого князя — старшего брата — была реальная власть над всем великим княжением.

Одним из первых шагов нового великого князя было переоформление договоров с владетелями других княжеств Русской земли. Феодальные договоры имели форму личных соглашений между князьями и поэтому нуждались в возобновлении всякий раз после прихода к власти нового князя. За первое десятилетие сохранились тексты двух новых докончании: с верейско-белозерским князем Михаилом Андреевичем и с Михаилом Тверским. Ни об одном из них нет никаких упоминаний в летописи, что свидетельствует о неполноте политической информации, которой пользовался в то время летописец.



Договор с Тверью был заключен не позднее начала сентября 1464 г. и полностью повторил текст старого докончания между Василием Темным и Борисом Тверским; произошло только переоформление старого договора на имя новых великих князей — Ивана Московского и Михаила Тверского51.

Иначе обстоит дело с договором между великим князем и Михаилом Верейско-Белозерским52. Основное отличие его от старого договора (1450 г.) — установление новой иерархии князей. Верейско-белозерский князь обязывался теперь «держать… собе братом старейшим» не только самого великого князя (как это было в прежнем докончании), но и князя Юрия Васильевича. Сам он приравнивался в качестве «брата» к князю Андрею Большому, и только Борис и Андрей Меньшой оказывались для него «братьей молодшей» — новый договор понижал политический статус Верейско-Белозерского княжества в системе уделов Московского дома.

Зимой 1463/64 г. окончилась формальная опека над Рязанским великим князем. Восемь лет он воспитывался в Москве. Наконец «князь великий Иван и мати его… отпустили князя Василия Ивановича на Рязань, на его отчину, на великое княжение». Терминология Московской летописи подчеркивает покровительственное отношение великого князя к его рязанскому собрату и подчиненное, зависимое положение последнего53.

В январе 1464 г. Рязанский великий князь женился на Анне Васильевне — сестре великого князя Московского. Этот новый династический брак (молодые супруги находились в троюродном родстве — их общим прадедом был Дмитрий Донской) в немалой степени способствовал дальнейшему сближению обоих великих княжеств. Анна Рязанская часто и подолгу жила в Москве. Здесь 14 апреля 1467 г. родился и ее сын Иван — будущий великий князь Рязанский54.

Как же смотрели удельные князья Русской земли на рост силы, влияния, авторитета Москвы? Время открытых выступлений против великокняжеской власти миновало: феодальная война показала, что такие выступления не только бесперспективны, но и смертельно опасны. Для борьбы за сохранение своих прав или хотя бы части их ревнители удельной старины должны были искать другие пути.

Под 1462/63 г. летописи сообщают о важном для средневекового человека событии — явлении мощей новых ярославских чудотворцев, князей Федора Ростиславича и его сыновей Давыда и Константина. По словам Софийско-Львовской летописи, Ярославский «великий князь Александр Федорович» над останками «гробницу хотяше устроити каменну и покровом драгим покрыта». По его повелению в Ярославле было устроено большое церковное торжество. Однако, по свидетельству той же летописи, ликование по случаю открытия новых мощей было далеко не всеобщим. Принципиально другую позицию занял глава ростовско-ярославской епархии архиепископ Трифон. При получении известия о появлении мощей новых святых он не только не обрадовался, но, напротив, оказался «неверием одержим… мняше волшебство быти». По словам летописи, архиепископ впоследствии был наказан за свой скептицизм: он «разболеся» и вынужден был оставить епископию, а посланный им для освидетельствования мощей ростовский протопоп Константин чуть не умер55. Такова вкратце история явления мощей новых ярославских святых.

Как и во многих других случаях, эта типичная для средневекового мировосприятия повесть о чудесах может и должна быть проанализирована с реально-исторических позиций. Встав на эти позиции, можно увидеть в рассказе Софийско-Львовской летописи ряд интересных и характерных исторических реалий, имеющих то или иное отношение к политическим событиям своего времени.

Кто такие новоявленные святые? Это прямые предки существовавших в 60-х годах ярославских княжеских родов. При своей жизни они ничем не были замечательны и не дали ни малейшего повода для своей канонизации. Родоначальник ярославских князей Федор Ростиславич, по прозвищу Черный (умер около 1299 г.), был известен своими тесными связями с Ордой, многолетним пребыванием там и женитьбой на ханской дочери, от которой и имел сыновей Давыда и Константина56. Открытие их «мощей» через полтораста с лишним лет — событие само по себе многозначительное. Оно не может рассматриваться иначе как попытка правящих кругов Ярославского княжества и тесно связанного с ним местного ярославского духовенства, прежде всего причта главного в Ярославле Спасского монастыря, создать патрональный культ местных святых — родоначальников княжеской династии. Отсюда и прямая поддержка культа со стороны Ярославского «великого» (т.е. старшего из местных удельных князей) князя. Прославление ярославских князей отвечало прежде всего интересам тех слоев местного феодального общества, которые стремились к сохранению остатков политического суверенитета своего княжества, подпадавшего под все большую зависимость от великого князя Московского. Если установление в Москве почитания новгородского святого Варлаама Хутынского свидетельствует о тенденции к церковно-идеологическому сближению стольного града и Новгорода — двух крупнейших политических центров Русской земли, то учреждение культа новоявленных ярославских князей-чудотворцев отражает противоположную, сепаратистскую тенденцию, ярко проявившуюся в поведении ярославского князя и местного духовенства.

Не случаен и скептицизм ростовского архиепископа Трифона — одного из самых ярких и прогрессивных церковных деятелей своего времени. Осенью 1446 г. в Кириллов Белозерский монастырь, где Трифон в то время был игуменом, явился с семьей и со своим небольшим двором князь Василий Васильевич. Предательски захваченный и ослепленный Шемякой, он полгода просидел в заточении в Угличе. Под давлением общественного мнения и под влиянием будущего митрополита Ионы Шемяка был вынужден отпустить своего узника и дать ему в удел Вологду — маленький городок на московско-новгородском рубеже. В обмен на это Василий должен был отказаться от Москвы и целовать крест новому великому князю. Мать его оставалась в заточении, сторонники рассеялись по Русской земле или нашли приют в Литве. Василий готов был бороться, но, казалось, все было кончено — священная клятва отрезала все перспективы. Однако игумен Трифон своей властью, как церковный пастырь, освободил его от страшной клятвы57… Это был один из звездных часов жизни Василия Темного. В феодальной войне произошел перелом. Москва встретила своего князя. Шемяка бежал. Торжество было полным.

Игумен Трифон стал архимандритом великокняжеского Спасского монастыря в Кремле, одним из самых близких Василию Васильевичу людей — его духовником, свидетелем при составлении его завещания58. В мае 1462 г. он — архиепископ ростовский, второй из русских иерархов (после митрополита)59. Это назначение — первое из известных нам церковно-политических мероприятий нового великого князя — едва ли случайно. Обширный Ростово-Белозерский край был густо усеян княжескими гнездами, крупными и мелкими осколками распадавшихся уделов. Здесь нужен был стойкий защитник интересов великокняжеской власти, борец за единство Русской земли. Таким, по-видимому, и был архиепископ Трифон. Его посланец протопоп Константин рисуется в летописном рассказе весьма многозначительными штрихами: «Иже бо честен муж, всегда по вся лета посылаше по него князь великий, призывая на Москву на збор кликати, занеже голосист был, речист и грамоте гораздн, и рожаист, того ради възвысися умом и бяше горд». В этой нелестной с точки зрения автора рассказа характеристике особое внимание привлекают два момента: во-первых, близость Константина к великому князю (чем, видимо, и объясняется особая важность миссии представителя ростовского архиепископа), во-вторых, свидетельство о его незаурядных личных качествах — красноречии и образованности (что и послужило причиной его сближения с великим князем).

Как и сам архиепископ, протопоп Константин занимал по отношению к новым святым скептическую позицию. Его задача — «дозрети» новоявленных святых: «в теле ли лежать, како исцеления многа створяють, не неприязньство ли действуеть на прельщение человеком». Сам протопоп считал, что «сим чюдотворением игумен многи богатества приобрете, еже приношаху гражане на молебны, к раце их приходят ше». Культ ярославских князей был, по-видимому, шит белыми нитками, и его реальный смысл не вызывал никаких сомнений у трезвомыслящего протопопа. Только этим можно объяснить скепсис, не свойственный средневековому человеку, тем более представителю церкви, охотно насаждавшей культ святых и распространявшей многочисленные рассказы о их чудесах.

Кульминационный момент рассказа — приезд Константина в Ярославль. Прибыв в Спасский монастырь, он посылает за игуменом, который, однако, выйти к нему отказывается и вместо того «повеле ему войти к себе в келью». Со стороны Константина следует гневная отповедь: «Не веси ли, въздавый мне честь, послу владычню, владыце честь въздает? На мне чти не сотвори, на моем осподаре чести не сотвори, на владыце. Аз бо се государю скажу». Перед нами — открытый конфликт. Позиции противоборствующих сторон ясны. С одной стороны — полномочный представитель Ростова (а в конечном счете — Москвы), за спиной которого стоят архиепископ и сам великий князь. С другой стороны — настоятель местного монастыря, игумен Христофор, крепко связанный со своим князем и местными феодальными традициями. Столкновение этих противоборствующих сил — реальное содержание сказания о ярославских чудотворцах, помещенного в Софийско-Львовской летописи. Его автор, близкий к митрополичьим кругам, явно симпатизирует ярославским удельным князьям, выступает апологетом идеологических основ консервативной удельно-княжеской традиции. По его словам, конфликт в Ярославле растянулся на ряд лет и закончился в 1467 г. идейной победой сторонников новоявленных святых и посрамлением их рационалистически мыслящих противников.

Рассказ Софийско-Львовской летописи свидетельствует о многом. Несмотря на явные успехи Москвы в ее централизаторской политике, в 60-е годы борьба с удельно-княжеской традицией, поддерживаемой определенными церковными кругами, отнюдь не легкое и не простое дело. Подчас затрагиваются наиболее чувствительные для средневекового общественного сознания церковные вопросы. В верхах самой церковной иерархии наблюдается явный конфликт между сторонниками великокняжеской политики и защитниками удельной старины: феодальная церковь не стоит и не может стоять вне политической борьбы эпохи. Московская митрополия пошла на компромисс. Ярославские князья были причислены к лику святых, и по велению московских властей было составлено их житие: контроль Москвы снижал политическое содержание этого культа.

Ермолинская летопись рассказывает о событиях в Ярославле в другом — реалистическом — ключе: «Си бо чюдотворцы явишася не на добро всем князем Ярославским: простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичу. А князь великий против их отчины подавал им волости и села. А из старины печаловался о них князю великому старому Алексей Полуектович, дьяк великого князя, чтобы отчина та не за ними была. А после того в том же граде Ярославли явися новый чюдотворец, Иоанн Огафонович Сущей, созиратай Ярославской земли: у кого село добро, ин отнял, а у кого деревня добра, ин отнял да отписал на великого князя: а кто будет сам добр, боярин или сын боярский, ин его самого записал. А иных его чюдес множество не мощно исписати ни исчести…»60

Несмотря на рекомендации дьяка Алексея Полуектова, великий князь Василий не пошел на прямую ликвидацию Ярославского княжества — это сделал его наследник. Наместником в Ярославле стал знаменитый воевода князь Иван Стрига Оболенский (в летописном тексте он фигурирует под псевдонимом Иван Агафонович Сущий). В его деятельности можно отметить два основных момента. Во-первых, Стрига активно вмешивается в структуру феодального землевладения и класса феодалов Ярославской земли, пересматривая ее в интересах московского правительства. Фактически он создает на ярославских землях новую систему служилого землевладения, тесно связанную с великим князем Московским, разрушая тем самым старую, традиционную удельно-вотчинную систему землевладения ярославских князей, их бояр и детей боярских. Ярославские князья на наших глазах превращаются из суверенных удельных государей в бояр и воевод великого князя Московского. Сообщение Ермолинской летописи об обмене удельных княжеских вотчин на новые земли, получаемые из рук великого князя, заслуживает особого внимания. Эго — первое известное нам свидетельство о том пересмотре феодального землевладения и статуса землевладельцев, который затем станет одним из основных средств укрепления и расширения социально-политической опоры великокняжеской власти, одним из важнейших методов борьбы против отживающей, но живучей удельно-вотчинной традиции61.

На примере Ярославской земли видно, что деградация удельных князей и переход их в новое качество служилых людей великого князя — процесс не только стихийный, вызываемый распадом уделов в нисходящих поколениях. Этому процессу способствует активная политика московского правительства и его представителей на местах, направленная на преодоление местной удельной традиции в интересах централизации Русской земли.

Новая московская политика касается не только самих феодалов и их земель. В литературе хорошо известна грамота великого князя «в Ярославль боярину… и наместнику князю Ивану Васильевичу, и в волости волостелем, и… тивуном, и… заказником». Грамота дана по челобитью игумена Троицкого Сергиева монастыря: «…что деи отказываете люди в мою отчину в Ярославль межи Юрьева дни из их села из Федоровского из Нерехты и из деревень». В связи с этим великий князь и велит своему наместнику князю Стриге Оболенскому и его людям, чтобы они «тех их людей межи Юрьева дни не отказывали»62. Эта грамота обычно интерпретируется в плане истории крестьянского закрепощения63. Однако возможно подойти к ней и с других позиций.

Грамоту следует рассматривать в связи с деятельностью Стриги Оболенского по реорганизации феодального землевладения в Ярославском уезде. Новый наместник не только верстает на московскую службу местных феодалов, не только отнимает вотчины у непригодных к этой службе. Он сам и его люди вторгаются и во внутреннюю жизнь ярославских вотчин — перезывают крестьян от их владельцев на земли великого князя, не считаясь при этом ни с интересами местных феодалов, ни с традицией, ограничивающей время перехода крестьян одним сроком в году (Юрьевым днем). Это очень важная черта новой великокняжеской политики на землях бывших удельных княжеств. Поощряемые новой московской администрацией, дававшей им обычные в таких случаях льготы, крестьяне уходят из вотчин местных владельцев в «отчину» великого князя — Ярославль, т.е. в первую очередь на «черные» земли, непосредственно подчиненные государству. Растет население «черных» волостей — растут и доходы великокняжеской казны: ведь от ряда платежей и повинностей вотчинные крестьяне освобождались в пользу своих владельцев. Если даже крупнейший на Руси Троицкий монастырь, чьи земли были расположены в соседнем Костромском уезде, был обеспокоен такими мерами наместничьей администрации, то как же они были чувствительны для местных феодалов средней руки?

Переходя из вотчин феодалов на «черные» земли, крестьяне меняли свой статус. Они получали значительно большую степень личной и хозяйственной независимости — становились членами волостной крестьянской общины, сохранявшей остатки древней крестьянской свободы. Борьба «черной» волости за свои земли — одна из основных черт аграрной истории Руси последних десятилетий XV в. Эти земли попадали в руки феодалов в первой половине XV в. зачастую путем прямых захватов пустовавших крестьянских участков — мор и «рати» ударяли по ним больнее, чем по привилегированной вотчине. Новые тяглецы не только обогащают казну великого князя, но и укрепляют саму общину, повышают ее хозяйственный потенциал, усиливают возможности в борьбе за свои земли. Распахиваются новые участки, оживают пустоши, возникают починки. Растет социально-экономическая база для объединения Руси.

Судя по примеру Ярославской земли, ликвидация старых княжеских уделов — сложный многосторонний процесс. Слияние уделов с Московским великим княжением сопровождалось пересмотром феодального землевладения, структуры класса феодалов, изменениями в юридическом и экономическом положении крестьян. В наших источниках мы можем различить лишь бледные контуры этой политики великого князя.

Когда в конце XIV в. под власть великого князя Московского перешло Нижегородское княжество, на землях его, по-видимому, не произошло сколько-нибудь существенных изменений. Во всяком случае, в источниках на это нет никакого намека. Именно сохранение старой системы удельно-княжеского землевладения и старого вассалитета (только переадресованного теперь Москве) было, надо полагать, одной из главных причин крайней живучести местной княжеской традиции — борьба за Нижний Новгород и Суздаль затянулась на десятки лет64. Иван III подходил к присоединению уделов по-другому: теперь в них меняется не только политическая власть, но и социально-экономическая структура. В бывших уделах происходят коренные, необратимые перемены.

Начались они и в самой Москве. «Лето 6973 (1464 г. — Ю. А. ), сентября 13, Федосей митрополит остави митрополью, сниде в монастырь…» — гласит лаконичная заметка официозной Московской летописи65. Добровольное оставление митрополитом своей кафедры — уникальный случай в истории русской церкви. Что же случилось осенью 1464 г.?

Митрополит Феодосий пробыл на кафедре всего три с половиной года. Бывший ростовский архиепископ, а еще раньше — архимандрит кремлевского Чудова монастыря, он возглавил русскую церковь после кончины Ионы. 3 мая 1461 г. он был поставлен на митрополию по избранию епископов Русской земли. Нет сомнения, что Феодосий пользовался авторитетом в глазах великокняжеской семьи: в свое время он был духовником великой княгини Софьи Витовтовны, матери Василия Темного, и свидетелем при составлении ее завещания (1453 г.). Феодосий обладал, по-видимому, независимым и твердым характером и умел принимать самостоятельные решения. В бытность свою архиепископом он имел серьезный конфликт с митрополитом Ионой: по своей воле, в нарушение канона, разрешил есть мясо в «повечерие Богоявления» (вечером 5 января). За это вольнодумство митрополит хотел лишить его сана. Но великая княгиня Мария Ярославна «отпечаловала» архиепископа — он сохранил кафедру, подарив за это своей «печальнице» село Петровское66.

Почему же этот сильный и близкий к верхам человек оставил митрополию? Единственное объяснение дает Софийско-Львовская летопись, автор которой, как уже отмечалось, был близок к митрополичьему двору и, как правило, хорошо осведомлен в делах церковной политики: «Федосей того ради оставил (митрополию. — Ю. А. ), занеже восхоте попов и дияконов нужею навести на Божий путь: начах в всякую неделю ззывати и учити по святым правилом, и вдовцом, и дияконом и попом, повеле стричися, а иже у кого наложницы будяху, тех мучаше без милости, и священьство снимая с них, и продаваше их. А церквей много наставлено, а попы не хотяше делать рукоделиа, но всякой в попы — тем ся и кормяху, и въследоваху плотским похотем… И встужиша людие, многи бо церкви без попов, и начата его проклинати…»67

Итак, непосредственным поводом для отставки митрополита был его острый конфликт с приходским духовенством Москвы и с людьми, которые «начата его проклинати». Без оговорок и комментариев эта версия принята в историографии. Даже В. О. Ключевский под влиянием усвоенного им безрадостного взгляда на «умственное состояние русского церковного общества во второй половине XV в.» увидел в отставке Феодосия только следствие его «бесплодной борьбы» с «бесчинием духовенства московской епархии»68.

Присмотримся к источнику поближе. Ввиду уникальности сведений, приводимых летописью, трудно определить степень их фактической достоверности. Но во всяком случае они представляются достаточно правдоподобными — в нашем распоряжении нет данных, прямо или косвенно их опровергающих. В рассказе об уходе митрополита Феодосия обращают на себя внимание три момента. Во-первых, это рассуждения о размножившихся на Москве церквах и о службе в них как альтернативе производительному труду. Рост числа московских церквей и приходов — весьма важное явление. Это — отражение роста самого города, прежде всего посада, торгово-ремесленного населения, создававшего для себя новые приходские церкви. Автор летописного рассказа явно имел в виду демократическую, беднейшую часть духовенства — для кого же еще труд крестьянина или ремесленника мог быть реальной перспективой?

Именно рост числа таких церквей и их причта, относительно малоквалифицированного и малодисциплинированного в глазах митрополита, и был причиной попыток последнего жестокими мерами укрепить церковную дисциплину. Однако эти попытки потерпели полную неудачу. Общественное мнение Москвы не поддержало главу церкви, оно объективно оказалось на стороне «недисциплинированных» попов — и это второй важный факт, приводимый известием. Какие же социальные слои повлияли на формирование этого мнения, кто же начал «проклинати» митрополита? Надо думать, в первую очередь — жители того же растущего посада, на котором стояли церкви с «недисциплинированными» попами, — именно эти церкви, а не кремлевские соборы оказывались без службы из-за бескомпромиссной суровости митрополита.

Наконец, важен и последний момент: митрополит Феодосий, видимо, не получил должной поддержки со стороны правительственной власти. В конфликте с массой посадского населения великий князь оказался не на стороне митрополита. Это, по всей вероятности, и было основной причиной его неслыханного в истории русской митрополии шага — добровольного отречения от власти и удаления в монастырь69.

Конфликт, приведший к отставке Феодосия, может быть сопоставлен с конфликтом архиепископа Трифона с ярославским духовенством. В обоих случаях крупный церковный иерарх был вынужден отступить перед силой «общественного мнения». Но если Трифон вел борьбу с удельно-княжескими тенденциями, отстаивая интересы объединения Руси, то конфликт митрополита Феодосия развертывался в иной плоскости. Его социально-политическая суть — борьба посада за свои интересы. Отставка ригорически настроенного митрополита, не желавшего считаться с новыми веяниями, в этом смысле весьма показательна. Эпизоды с Трифоном в Ярославле и с Феодосием в Москве открывают целую эпоху церковных споров, столь характерных для русского общества последних десятилетий XV в. Как правило, в этих спорах в рамках церковно-догматических категорий отражались, ставились и решались важные вопросы политической, социальной и культурной жизни Русской земли, выходящей на новые пути своего развития. Отставка митрополита Феодосия может свидетельствовать о росте авторитета московского приходского духовенства — в конечном счете о росте социального значения московского посада.

Для избрания нового митрополита был собран освященный собор, на котором присутствовали (по-видимому, впервые) кроме епископов и настоятелей монастырей — верхов феодальной церкви также представители белого приходского духовенства, «протопопи и прочие священници» — относительно демократическая часть церковного причта70. Думается, что это далеко не случайно. Ведь поводом для отставки Феодосия был его конфликт именно с белым приходским духовенством Москвы. Неудивительно, что при поставлении нового митрополита власти стремились заручиться поддержкой широких слоев церковнослужителей, связанных с массой московских горожан. Второй важный факт — подчеркиваемое Московской летописью деятельное участие великого князя в выборах нового митрополита: подобное не отмечалось ни при выборах Ионы в 1448 г., ни при выборах Феодосия в 1461 г. По-видимому, на освященном соборе в ноябре 1464 г. великий князь впервые выступил как своего рода политический глава русской церкви, как обладатель верховной власти, которой должны подчиняться церковные иерархи. «Изволением» великого князя «и всего освященного собора» митрополитом был избран Филипп, епископ суздальский. На его поставлении 13 ноября кроме четырех епископов Московской земли (ростовского Трифона, рязанского Давида, коломенского Геронтия, сарского Вассиана) присутствовал также Евфимий, бывший епископ брянский и Черниговский — русских земель, в свое время захваченных Литвой, он «прибеже на Москву, покиня свою епископью…» и получил в управление Суздальскую епархию71. Конфликт между униатами, признававшими власть римского папы, и православной русской церковью разгорался. Идеологический и политический авторитет Москвы возрастал в глазах русского населения, оказавшегося за литовским рубежом.

Под 1467 г. официозная летопись помещает краткую заметку: «В лето 6975, Апреля в 22 день, в 3 час нощи, преставися великая княгиня Мариа и положена во церкви Вознесениа в 24»72. Неофициальные летописи сообщают об этом событии гораздо подробнее. Типографская летопись пишет, что «в среду 4 недели по Пасце, противу четверка, в 5 час нощи, преставися благоверная и христолюбиваа, добраа и смиреннаа великаа княгиниа Марья… дщи великого князя Тверского Бориса Александровича, в граде Москве. Митрополит же Филипп пев над нею обычные песни и положив ю в монастыри в церкве святаго Вознесениа. Ту сущу над нею бывши свекрови ея великой княгине Марье. Князю же великому Ивану тогда бывшу на Коломне»73. Софийско-Львовская летопись, приводя ошибочную дату (25 апреля), утверждает, что великая княгиня «преставися… от смертного зелия». Автор сообщения — хорошо осведомленный человек. Он ссылается на собственное наблюдение: признаком отравления было чрезмерное вздутие тела («познах по тому: покров на ней положиша, ино много свисло его, потом же то тело разошлося, ино тот покров много и недостал на тело»). По словам летописца, сам великий князь тоже считал, что Мария Борисовна была отравлена: он «въсполеся… на Олексееву жену на Полуектова, на Наталию, иже посылала пояс з Боровлевою женою с подьячего казенного к бабе». Опалы великого князя не избежал и сам Алексей Полуектов, один из ближайших дьяков: он «много, лет шесть, не был у него на очех, едва пожалова его»74.

Летописные сообщения о кончине молодой великой княгини рисуют выразительную картину. Лапидарность официозной записи, прошедшей через позднейшую редакцию, может объясняться тем, что в момент составления этой редакции подробности смерти Марии Борисовны и ее личная характеристика были уже не актуальны — в кремлевском тереме давно жила новая великая княгиня. Известие Типографской летописи носит более первоначальный характер — так, вероятно, выглядела и первичная официальная великокняжеская запись об этом важном и печальном событии. Обращает на себя внимание сочувственная, теплая характеристика великой княгини; несмотря на свою некоторую традиционность, она может свидетельствовать о подлинных качествах Марии Борисовны, о хорошем отношении к ней в кругах, близких к ростовскому архиепископу, — к этим кругам принадлежал и автор Типографской летописи. Важна и такая деталь: в момент кончины своей жены великий князь находился в Коломне и даже, по-видимому, не приехал на похороны. Коломна — важнейший стратегический пункт на Оке, на малом расстоянии от Москвы. Пребывание великого князя в этой крепости говорит о напряженном положении на южном рубеже, о сборе войск, об ожидании нападения ордынцев.

Наиболее богатую информацию содержит известие Софийско-Львовской летописи. Факт отравления великой княгини, вероятно, не был доказан: в противном случае виновные не отделались бы только временной опалой. Но интересно другое. Автор сообщения вводит в атмосферу великокняжеского дворца, дворцового быта, интриг и сплетен. Жена дьяка Полуектова имела свободный доступ к великой княгине, вероятно, сама входила в состав «придворных дам». Видимо, у нее были основания не любить свою государыню и желать ей зла — во всяком случае подозрения придворных пали именно на нее. Желая отравить или «испортить» свою повелительницу, Наталья Полуектова прибегла (по крайней мере в устах молвы) к «испытанному» средству: обратилась к «бабе»-ворожее, колдунье, знахарке, причем сделала это не сама, а через подставное лицо — жену казенного подьячего. Кстати сказать, едва ли не впервые мы конкретно узнаем о существовании такого должностного лица. Казна — важнейшее государственное учреждение, стоящий во главе ее боярин-казначей (в это время, по-видимому, Владимир Григорьевич Ховрин)75 нуждался, конечно, в целом штате помощников — технических исполнителей. Боровля, запутанный в это злополучное дело, был, вероятно, одним из таких подьячих. Тяжелые подозрения едва не погубили карьеру дьяка Полуектова: он уцелел, возможно, только потому, что подозрения оказались неосновательными, а сам он как квалифицированный специалист — дьяк — ценился весьма высоко. В обстоятельствах смерти Марии Борисовны, каковы бы они ни были на самом деле, трудно увидеть политическую подоплеку: при дворах сильных мира сего и пятьсот лет назад процветали зависть, интриги и недоброжелательство.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.