Сделай Сам Свою Работу на 5

Форма внешняя и внутренняя

 

Когда спектакль не производит достаточного впечатления и кажется скучным, может быть, дело не в слабости формы, а в том, что просто плохо играли?

Когда играют хорошо, то смотреть и слушать можно самую незатейливую «форму». Затейливость здесь не очень и нужна, наоборот, в этом случае она могла бы скорее помешать, отвлечь. В спектакле, в котором хорошо играют,

вступает в свои права другая «форма»: не внешняя, а внутренняя, не физическая, а психическая.

Жизнь и персонажи, описанные Львом Толстым, так красочны и выразительны, мы представляем все так ясно и отчетливо, как будто видим их перед собой.

Персонажи Достоевского наоборот — мы не знаем, как они одеты, не можем ручаться, что видим их внешность, рост, и представляем каждый по-своему обстановку, в которой происходит действие... Можно ли на этом основании сказать, что для Достоевского форма — ничто?

Дело в том, что у Достоевского главенствует форма внутренняя, психологическая его героев, а у Толстого физическое, внешнее занимает далеко не последнее место.

И вот, в зависимости от того, где лежит центр тяжести, на внутреннем или на внешнем, на психическом или на физическом, — и являются на свет спектакли с яркой театральностью, театральной формой или со скупой, но насыщенной и перенасыщенной жаром чувства и глубиной мысли.

Которые из них лучше? Разве это вопрос?

Я не говорю о спектаклях просто скучных, плохих, где и форма и содержание воображаемые.

Исполнители или режиссер думают, что их форма выражает одно, а на самом деле это только в их воображении: зритель чувствует совсем другое. Или они думают, что содержание преподносимого ими очень глубоко и важно,

а зритель только недоумевает и скучает. Кто-нибудь из двух здесь, ясное дело, не прав. Конечно, режиссеру или актеру приятнее думать, что прав он, а не понимают его потому, что не доросли. Не доросли или переросли, не стоит об этом говорить. Помнить надо только одно - если художественное произведение требует объяснения, комментария и особых ключей для открытия его сокровищ, если само по себе оно не производит действия и



впечатления, — оно просто не художественно.

Художественное тем и сильно, что действует одним своим появлением. Всякие критики или разборы только мешают: у меня отозвалась на него моя струна, она звучит, она стонет, оставьте меня в покое и не навязывайте мне своих суждений. Мои хоть и меньше, да мои. Пусть ваши волнуют вас, дайте моим волновать меня.

Глубокий, могучий автор найдет путь к моему сердцу, к моим тайникам и глубинам, он заволнует, всколыхнет меня. Если же не волнует, значит, недостаточно силен и искусен в своем деле, значит, ему нужна подмога — критик, который бы указал, разжевал мысли, запрятанные и засоренные другими, бросающимися в глаза и более выпуклыми вещами.

Если мысль сама по себе не действует, а надо ее раскопать

да вытащить насильно, так есть ли она?

Каждая новая форма — есть новое содержание

Возьмите какую-нибудь хорошую классическую пьесу.

Ее можно очень толково, очень грамотно играть. Если она хороша сама по себе, будет приятно ее смотреть, приятно прослушать.

Если же актеры талантливы, если увлекутся, загорятся творческим огнем, то пьеса заволнует и произведет большое впечатление.

Для этой же пьесы можно найти и другую форму. Авторские заметки по поводу декораций, обстановки, костюмов и мизансцен могут не удовлетворить режиссера, ему, после прочтения текста пьесы, может представиться что-нибудь другое, более красочное, более сочное, более выразительное.

Когда режиссер видит форму, когда фантазия подсказывает ему ее, интересную, своеобразную, то не новое ли содержание он видит? Тема, фабула пьесы, то есть некоторая условно говоря, часть содержания может быть одна и та же, но другую «часть» содержания, ритмы, атмосферу, настроение, оттенки, а часто и саму идею пьесы режиссер игнорирует.

И, находя новые ритмы, новую атмосферу, новые оттенки и детали, дает, в сущности, другое содержание. Это факт, мимо которого большею частью проходят, когда говорят о новой форме — речь идет, в сущности, о новом содержании, о новой пьесе.

Что значит найти форму для хорошей пьесы

При Шекспире вместо декораций выносилась палка с плакатом и ставилась посередине сцены. На плакате надпись: «Сад», или «Дворец», или «Берег моря», словом, знай, где это происходит, и вообрази, как умеешь. Костюмы

актеров тоже не отличались большим разнообразием; во всяком случае совсем не так, как это делается сейчас: на каждую роль не только особый костюм, но даже бывает на одну роль три-четыре и больше костюмов. И так далее.

Сущность дела видели тогда в другом: во внутреннем содержании пьесы, в человеческих столкновениях, в силе страстей, в поэтическом и философском содержании пьесы (то есть во «внутренней форме»?).

В каких только «видах» можно увидеть сейчас, например, «Гамлета»?

Павильон, традиционное черное трико и рапира для принца, белый саван для тени отца его и т. д., словом, все условно, все традиционно, «театрально». Все, кроме, может быть, оживших под этими маскарадными тряпками актеров, кроме волнения их крови, полета их мысли и разбуженных, запылавших страстей.

Или вот вам огромные золотые ширмы, такой высоты, что скрывают от нас самое небо. Куда ни посмотришь -золото: стены — золото, люди в золоте, речи о золоте, о благополучии, о власти. И только один Гамлет в скромной темной суровой одежде, чуждый блеску и золоту.

Не быт, не исторические приметы времени — философское и символическое решение трагедии в этом театре.

Третий Гамлет. Рыцарский замок с мостами, с лестницами,

с бойницами, с пушками, с закованными в железо

людьми, людьми с суровыми рыцарскими нравами.

Не рапира, не трико, а боевой меч и меховая теплая одежда,

тяжелые сапоги воина, вот каков Гамлет. Спектакль

быта, спектакль нравов, спектакль социальных столкновений.

И еще на тысячи ладов можно ставить и играть эту удивительную пьесу. И любая из найденных форм может показаться верной и увлекательной.

Нашел ли кто-нибудь самую верную форму? И можно ли ее найти?

Стоит огромный, почти шеститысячеметровый Эльбрус, утром один, днем другой, вечером третий, ночью четвертый. Зимой, летом, под солнцем, в ненастье, сверху, снизу, сбоку, с одной стороны и с другой стороны —

все время разный и всё — Эльбрус.

Чем крупнее произведение, тем больше оно походит на такой Эльбрус. Любой из режиссеров, любой из исполнителей, как бы он ни обольщался мыслью, что глубже и умнее всех, вернее всех нарисовал нам Эльбрус, — он заблуждается. Хорошо, если он не подсовывает нам себя вместо Эльбруса, а нарисовал нам кое-что и в самом деле об Эльбрусе, но, конечно же, это не все о нем и не на веки веков самое главное.

То, что он сегодня видел в Эльбрусе, и то, что он передал нам, — это «форма», которая вскрыла одно из бесчисленных «содержаний» этой горы. И только. (Можно Эльбрус заменить морем.) Поставить по-новому старую хорошую пьесу (найти новую форму) — это вскрыть одно из бесчисленных ее

содержаний. Забыв об остальных, и только.

Что значит найти форму для плохой пьесы?

Бывает так, что пьеса представляет собой только сценарий, только конспект. Если играть в таком виде, не будет еще ни пьесы, ни спектакля. Все в ней нуждается в доразвитии, в расширении, без этого — схематично.

Или в пьесе запутаны все внутренние линии, или много противоречий, словом, пьеса далеко не первосортная. Тогда, конечно, нельзя обойтись без вмешательства, и, может быть, необходимо все переделать и перекроить, как

перекроил бы хороший портной неумелую стряпню и из негодного куля-сюртука сделал бы изящный фрак.

Но раз переделка — значит, в результате все равно получится другая пьеса.

Поставить убедительно и в интересной форме плохую пьесу, это — взять одно из путаных, неясных ее содержаний, выделить его, вскрыть, сделать отчетливым и зачеркнуть, затемнить все запутывающее.

Когда для хорошей классической пьесы ищется другая форма, то дело, вероятно, в том, что форма, заключенная в пьесе, не угадана. И вот пьеса показалась плохой, устаревшей, не модной, — ясное дело, надо все перекроить.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.