Сделай Сам Свою Работу на 5

Сочинение Дуони Морнингсайд, 11лет и 3 месяца

 

Мы с Аланом Муром (одним из самых утонченных писателей и одним из самых утонченных людей, кого я знаю) однажды в Нортгэмптоне заговорили о создании места, в которое нам бы хотелось перенести действие своих рассказов. Эта история происходит как раз в таком месте. В один прекрасный день добрые бюргеры и честные горожане Нортгэмптона сожгут Алана как чернокнижника, и это будет огромная утрата для всего человечества. помощь как резонатор и образец терпения и добродушного юмора.

Я попытался сделать рассказ детективным. Одна зацепка есть даже в названии.

 

Что я делала в праздник «отцов основателей», было, папа сказал мы поедем на пикник, а мама спросила куда, я хотела поехать в Лашадную Долину и кататься на пони, но папа сказал, мы поедем на край света, а мама сказала о боже, а папа ну послушай Таня пора ребенку увидеть что к чему, но мама сказала нет нет, ей просто пришла в голову глупая мысль, что в это время года в Особых Садах Фонарей Джонсона очень уж хорошо.

Мама любит Особые Сады Фонарей Джонсона, они в Люксе, между 12‑й улицей и рекой, и я тоже их люблю, особенно когда тебе дают картофельные палочки, чтобы кормить белых бурундучков, которые подходят к самому столику для пикника.

Для белых бурундуков есть особое слово. Альбинос.

Долорита Хансикл говорит, что если поймаешь бурундука, он предскажет тебе будущее, но у меня ни разу не получилось. Она говорит, бурундук ей предсказал, что, когда вырастет, она станет знаменитой балириной и умрет от тубекулеза в меблированных комнатах в Праге, никем не любимая.

Поэтому папа приготовил картофельный салат.

Вот рецепт. Картофельный салат моего папы делается из маленьких‑премаленьких молодых картофелин, он их варит, а потом, пока они еще теплые, поливает сверху секретной смесью, которая из майонеза, сметаны и маленьких луковых штучек под названием зубчики, но сперва он их тушит на свином жире, а еще туда идут хрустящие беконовые шкварки. Когда он остывает, это лучший салат на свете, намного лучше, чем картофельный салат, который нам дают в школе и который на вкус как белая блевотина.



Мы заехали в магазин и купили там фрукты, кока‑колу и картофельные палочки, положили все в коробку, а коробку убрали в багажник, мы сели в машину, мама, папа и моя маленькая сестричка, и поехали!

Когда мы уезжали, там, где наш дом, было утро, и мы выехали на шоссе, а мост мы переезжали в сумерках, и скоро стало темно. Мне нравится ехать на машине в темноте.

Я сидела на заднем сиденье и совсем уже замучилась давить песенку, которая все ля‑ля‑ля да ля‑ля‑ля у меня в голове, поэтому папа сказал, Доуни дорогуша, перестань издавать эти звуки, но я все ля‑ля‑ля да ля‑ля‑ля.

Ля‑ля‑ля.

Шоссе было закрыто на ремонт, поэтому мы поехали по стрелкам, а называется это хорошим словом: ОБЪЕЗД.

Мама сказала папе, чтобы пока мы едем, он запер свою дверь, и меня тоже заставила мою запереть.

Пока мы ехали, становилось все темнее.

Вот что я видела в окно, пока мы ехали через центр города. Я видела бородатого дядю, который выбежал, когда мы остановились на светофоре, и стал тереть липкой тряпкой наши окна. Он подмигнул мне в окно, в заднее окно машины, глаза у него были старые‑престарые. А потом он вдруг и исчез, и мама с папой заспорили, кто он был, и приносит он удачу или беду. Это была не плохая ссора, а просто спор.

А потом были снова стрелки с надписью ОБЪЕЗД, и все как одна желтые.

Я видела улицу, где самые красивые дяди на свете посылали нам поцелуи и пели нам песенки, и другую улицу, где женщина под синим фонарем держалась за щеку, но из щеки у нее шла кровь, а еще улицу, где с тротуаров на нас смотрели только кошки.

Моя сестричка завела ви‑вии‑ви, что означает «смотри», а еще она сказала «киса».

Мою сестричку зовут Мелисент, но я ее зову Ритамаргарита. Это мое тайное для нее имя. Оно из песни под названием «Ритамаргарита», где говорится: Рита, Рита, наша печаль позабыта. Свадьба у нас не богатая, заместо священника коза рогатая.

А потом мы выехали из города, и кругом стали холмы.

Потом вдоль дороги были дома — большие как дворцы, они стояли в поле, подальше от шоссе.

Мой папа родился в таком доме, и они с мамой поссорились из‑за денег, которые он сказал, он выбросил лишь бы быть с ней, а она, ах ты опять за старое, да?

Я смотрела на дома. Я спросила у папы, в каком живет бабушка. Он сказал что не знает, а значит солгал. Я не знаю, почем взрослые так много врут, например когда говорят я скажу тебе потом или увидим, а на самом деле хотят сказать нет или я тебе не скажу даже, когда ты вырастешь.

У одного дома люди танцевали в саду. Потом дорога стала петлять, и папа вез нас в темноте по петлям.

Смотри! сказала мама. Через дорогу перебежал белый олень, а за ним гнались люди. Мой папа сказал, от них одни неудобства, сущее наказание, как крысы только с рогами, и самое худшее в том, что если собьешь оленя, он разобьет тебе стекло и да еще на капот упадет, а еще он сказал у него был друг, которого насмерть забодал олень, когда пробил острыми копытами стекло.

А мама сказала о господи неужто нам нужно это знать, а папа сказал, ну Таня это же на самом деле случилось, а мама честное слово ты неисправим.

Я хотела спросить, кто эти люди, гонящиеся за оленем, но вместо этого начала петь, опять ля‑ля‑ля да ля‑ля‑ля.

Мой папа сказал прекрати. А мама сказала да господи милосердный дай девочке выразить себя, а папа сказал, готов поспорить ты и фольгу жевать любишь, а мама спросила, что он хочет этим сказать, но папа сказал ничего, и тогда я спросила, мы уже приехали?

Вдоль дороги горели большие костры, и иногда мы видели горы костей. Мы остановились на склоне холма. Край света за этим холмом, сказал папа.

Мне было интересно, на что он похож. Мы оставили машину в парковке и вышли. Мама взяла Риту на руки. Папа взял корзинку для пикников. Мы пошли на холм в свете свечей, которые кто‑то расставил вдоль дорожки. По пути ко мне подошел единорог. Он был белый как снег и потерся об меня носом.

Я спросила папу, можно ли дать ему яблоко, а он ответил, что у твари наверное блохи, а мама сказала, что нет. И все это время его хвост делал так: хлоп‑хлоп‑хлоп. Я протянула ему свое яблоко, и он посмотрел на меня большими серебряными глазами, а потом фыркнул вот так фррр, и убежал за холм. Малышка Рита сказала ви‑вии.

Вот как выглядит край света, лучшее место на земле. Там есть дыра в земле, которая похожа на очень большую широкую яму, и из нее выходят красивые люди с палками и кривыми симитарами, которые светятся. У них длинные золотые волосы. Они совсем как принцы и принцессы, только свирепые. У одних есть крылья, а у других нету. И в небе там тоже большая дыра, и из нее тоже много чего выходит, например мужчины с головами как у кошки, а еще змеи из чего‑то такого, что похоже на блестки‑гель, который я мазала себе на голову утром после Голлоуина. И я видела, как с неба спускались такие звери, похожие на большую старую муху‑жужжалку. Их было очень много. Так много, как звезд. Но они вдруг замерли, просто повисли и ничего не делают. Я спросила у папы почему они не шевелятся, а он сказал что на самом деле шевелятся только медленно‑медленно, но я так не думаю.

Мы расставили стол для пикника.

Папа сказал, что лучшее на краю света то, что тут нет ни комаров, ни ос. А мама сказала, что и в Особых Садах Фонарей Джонсона ос тоже мало‑мало. А я сказала, что комаров и ос в Лашадной Долине нет совсем, а есть пони, на которых можно кататься, а папа сказал, что привез нас сюда, чтобы мы хорошо провели время.

Я сказала, что пойду посмотреть, нельзя ли снова увидеть единорога, а мама с папой сказали далеко не уходи.

За соседним с нами столом сидели дяди и тети, и у них были маски. Мы с Ритоймаргаритой пошли на них посмотреть. Они пели С‑днем‑рожденья‑тебя толстой тете, которая была голая, а на голове большая смешная шляпа. У нее висели груди до самого живота. Я думала она сейчас задует свечки на своем торте, но никакого торта не принесли.

— Разве вы не будете загадывать желание? — спросила я.

Она сказала, что больше не может загадывать желаний. Она слишком старая. А я ей сказала, что на мой прошлый день рожденья, когда я разом задула все свечки я долго думала, чего бы мне пожелать, я хотела пожелать чтобы мама с папой в этот вечер больше не ссорились. Но в конце концов пожелала, чтобы у меня был шетландский пони, но мне его так и не купили.

Тетя меня обняла и сказала, что я такая симпатяшка, что она так бы меня и съела, с костями, волосами и всем остальным. Пахло от нее сладким и сухим молоком. А потом Ритамаргарита разревелась во всю мочь, и тетя поставила меня на землю.

Я кричала и звала единорога, но так его и не увидела. Иногда я думала, что слышу звуки трубы, а иногда что это у меня просто в ушах шумит.

Потом мы вернулись к столу. Что там за краем света, спросила я у папы. Ничего сказал он. Совсем ничего. Потому он и называется конец. Тут Риту стошнило папе на ботинки, и мы стали подтирать.

Я сидела за столом. Мы ели картофельный салат, его рецепт я уже написала, вам обязательно надо его сделать он правда вкусный, и пили апельсиновый сок, ели картофельные палочки и холодную яишницу на хлебе, а еще сандвичи с кресс‑салатом. Мы выпили всю кока‑колу.

Потом мама папе что‑то сказала, но я не слышала что, а он изо всех сил ударил ее кулаком в лицо, и мама стала плакать.

Папа сказал, чтобы я взяла Риту и пошла с ней погулять, пока они будут разговаривать.

Я взяла Дейзи и сказала пойдем Ритамаргарита, пойдем цветочек, потому что она тоже стала плакать, но я слишком большая, чтобы плакать.

Мне было не слышно, что они говорили. Я посмотрела вверх на дядю с головой кошки и попыталась увидеть, двигается ли он медленно‑медленно, и услышала, как у меня в голове играет труба у края света: ду‑ду‑ду.

Мы сели у большого камня, и я пела Рите песенки все ля‑ля‑ля да ля‑ля‑ля под звуки трубы у меня в голове все ля‑ля‑ля да ля‑ля‑ля.

Ля‑ля‑ля‑ля‑ля‑ля‑ля‑ля.

Ля‑ля‑ля.

Потом за мной пришли папа и мама и сказали, что мы едем домой. И что на самом деле все хорошо. Глаз у мамы был черно‑красный. И выглядела она смешно, как тетя в телевизоре. Рита сказала ёк‑ёк. Да сказала я ей, все ёк. И мы сели в машину.

По дороге домой никто ничего не говорил. Ритамаргарита спала.

С краю у шоссе лежал мертвый зверь, которого кто‑то сбил машиной. Папа сказал, что это белый олень. Я подумала, что это единорог, но мама сказала, что единорога нельзя убить, а я подумала, что она снова врет, как это делают взрослые.

Когда мы доехали до Сумерек, я спросила, если расскажешь кому‑то про свое желание, оно уже не сбудется?

Какое желание, спросил папа?

Желание на день рожденья. Когда задуваешь свечи.

Он сказал, желания сбываются, рассказываешь ты о них или нет. Всем желаниям можно доверять. Я спросила у мамы, а она ответила, слушай, что папа говорит, но таким холодным голосом, как когда приказывает мне уйти и называет при этом полным именем.

Потом я тоже заснула.

А потом мы приехали домой, и было утро, и я больше никогда не хочу видеть край света. Но перед тем, как я вышла из машины, мама тогда несла Ритумаргариту в дом, я закрыла глаза, чтобы совсем‑совсем ничего не видеть, и пожелала, и пожелала, и пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Лашадную Долину. Я пожелала, чтобы мы вообще никуда не ездили. Я пожелала быть кем‑то другим.

Я пожелала.

 

Ветер пустыни

 

 

Жил‑был старик, чье лицо дочерна, до морщин

Солнце песков опалило давно — далеко…

Он говорил — он был молод тогда, и однажды

Буря его отнесла от каравана,

Что пряности вез, и много дней и ночей

Он шел по камням и желтым пескам пустыни

И видел лишь ящериц — да грызунов рыжих.

Но после он вышел к десяткам шатров золоченых

Иль ярких шелков. И женщина тихо ввела

Его в огромный шатер (пурпурный иль алый),

Пред ним поставила столик, поила шербетом,

Подушки ему подложила под спину, а после

Губами багряными к жаркому лбу прикоснулась.

Танцовщицы извивались — закрытые лица,

Бедра вращаются, словно песок под ветром,

Глаза — как колодцы меж пальм, и шарфы пурпурны,

Златые кольца… и он глядел на танцовщиц,

А слуги в молчаньи еду ему подносили —

Множество яств белоснежных и вин багряных.

А после, когда опьянел он веселым безумьем,

Вскочил он — и стал танцевать средь прекрасных танцовщиц,

Скакал он и прыгал, ногами в песок ударяя, —

Одну же он обнял и в губы впился поцелуем…

Но ощутил… иссушенный песками череп!

И все красотки в шелках обратились в скелеты,

Но так же плясали, но так же они кружились

В танце.

А он ощутил — как песок пустыни,

Город шатров с легким шорохом рассыпался

Меж пальцами… и, задрожав, он укрылся бурнусом,

И зарыдал — чтоб уже барабанов не слышать.

Проснулся — и был он один, он сказал: ни шатров, ни ифриток.

Лишь солнце палило, и небо казалось бездонным.

Давно то случилось, но выжил он — и поведал…

И он смеялся беззубо, и все твердил нам:

«И после я видел тот город шатров, и они колыхались

В дымке у горизонта — я видел, о, видел!»

Спросил я: «То был мираж?»

И он согласился.

«А может, сон?»

И он согласился снова.

Добавил: «Не мой то был сон, но лишь сон пустыни».

И прошептал: «Через год, когда немощен стану,

Пойду я сквозь ветер песками к шатрам из шелка.

На этот раз, сын мой, я с ними уйду навеки…»

 

 

Каков ты на вкус?

 

На предплечье у него была татуировка: маленькое сердечко красным и синим. А ниже — полоска розовой кожи: тут стерли имя.

Он лизал ее левый сосок. Медленно. Его правая рука гладила ее шею сзади.

— В чем дело? — спросила она. Он поднял глаза.

— О чем ты?

— Ты как будто… Ну не знаю. Витаешь в облаках, — сказала она. — О… вот это приятно. Очень приятно.

Они были в номере гостиницы. В ее номере. Он понимал, кто она, узнал ее с первого взгляда, но его предупредили не называть ее по имени. Он поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза, сдвинул руку ниже по груди. Они оба были голыми до пояса. На ней была шелковая юбка, на нем — голубые джинсы.

— Ну? — спросила она.

Их губы соприкоснулись. Ее язык танцевал по его. Она со вздохом отстранилась.

— Что не так? Я тебе не нравлюсь? Он, успокаивая, улыбнулся.

— Не нравишься? На мой взгляд, ты чудесная. — Он крепко ее обнял. Его пальцы охватили ее левую грудь и медленно сжали. Она закрыла глаза.

— Тогда в чем же дело? — прошептала она.

— Ни в чем. Все замечательно. Ты чудесная. Ты очень красивая.

— Мой бывший муж любил говорить, что я свою красоту растратила, — сказала она. Тыльной стороной ладони поводила вверх‑вниз по переду его джинсов. Он подался к ней, выгибая спину. — Наверное, он был прав.

Он сказал, как его зовут, но она была уверена, что имя ненастоящее, выдуманное ради удобства, и потому отказывалась им его называть. Он погладил ее по щеке. Потом снова вернулся ртом к ее соску. На сей раз, облизывая его, он завел руку между ее ног, ощущая шелковистую гладкость кожи, и, положив пальцы ей на лобок, медленно надавил.

— И все равно что‑то не так, — сказала она. — Что‑то происходит в твоей красивой голове. Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить?

— Это глупо, — ответил он. — Я здесь не ради себя. Я здесь ради тебя.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах. Перекатившись, он их стащил и бросил на пол у кровати. На нем были тонкие алые трусы, и напряженный пенис натягивал ткань. Пока он стаскивал джинсы, она сняла серьги: сложное произведение искусства из переплетенных петлями серебряных нитей. Серьги она аккуратно положила на тумбочку в изголовье.

Он же внезапно рассмеялся.

— Что тут смешного? — спросила она.

— Просто вспомнилось кое‑что. Покер на раздевание, — сказал он. — Когда я был мальчишкой, ну не знаю, лет тринадцати‑четырнадцати, мы играли в карты с соседскими девчонками. Они всегда увешивали себя всякими цацками: цепочками, серьгами, шарфиками и так далее. И когда проигрывали, снимали одну серьгу или еще что‑нибудь. Уже через десять минут мы были голые и краснели от стыда, а они все еще полностью одеты.

— Тогда почему вы с ними играли?

— Из надежды, — сказал он. Запустив руку ей под юбку, он начал сквозь белые хлопковые трусики массировать ей нижние губы. — Из надежды, быть может, что‑нибудь увидеть. Что угодно.

— И видели?

Убрав руку, он перекатился на нее сверху. Они поцеловались. Целуясь, они мягко притирались друг к другу пахом. Ее руки сжимали ему ягодицы. Он покачал головой.

— Нет. Но помечтать всегда можно.

— Ну и? Что тут глупого? И почему я не пойму?

— Потому что это чушь. Потому что… Я не знаю, о чем ты думаешь.

Она стянула с него трусы. Провела средним пальцем вдоль пениса.

— По‑настоящему большой. Натали так и сказала. — Да?

— Я ведь не первая, кто говорит, что он у тебя большой.

— Не первая.

Опустив голову, она поцеловала его пенис у основания, где его окружали кустики золотистых волос, потом собрала во рту немного слюны и медленно провела языком до самой головки. После она подняла голову и посмотрела в его голубые глаза своими карими.

— Ты не знаешь, о чем я думаю? Что это значит? Значит, обычно ты знаешь, о чем думают другие люди?

Он покачал головой:

— Не совсем.

— Не забудь, о чем мы говорили. Я сейчас вернусь. Она встала и ушла в ванную, дверь за собой прикрыла, но не заперла. Послышался плеск падающей в унитаз мочи. Шум спускаемой воды, потом шаги по ванной, стук открываемой и закрываемой дверцы шкафчика, снова шаги.

Открыв дверь, она вышла. Теперь она была совершенно голой. И впервые за все это время несколько смущенной. Он — тоже голый — сидел на кровати. Волосы у него были светлые и очень коротко стриженные. Когда она подошла к нему поближе, он поднял руки и, взяв ее за талию, притянул к себе. Его нос был вровень с ее пупком. Он лизнул его, потом опустил лицо к ее паху, проник языком между нижних губ, стал лизать и посасывать.

Ее дыхание участилось.

Лаская языком клитор, завел палец ей в вагину. Она была уже влажной, и палец легко скользнул внутрь.

Его другая рука скользнула по изгибу ее ягодицы и там и застыла.

— Итак. Ты всегда знаешь, что люди думают? Он приподнял голову, губы у него блестели.

— Это немного глупо. А если честно, я не хочу об этом говорить. Ты решишь, что у меня не все дома.

Опустив руку, она пальцем подняла его подбородок, поцеловала в губы, несильно прикусила нижнюю и зубами потянула на себя.

— Ты и так слишком странный. Но мне нравится слушать твой голос. И я хочу знать, что не так, мистер телепат.

Она села рядом с ним на кровать.

— У тебя потрясающая грудь, — сказал он ей. — Правда красивая.

Она скорчила недовольную гримаску.

— Не так хороша, как раньше. И не уходи от темы.

— Я не ухожу от темы. — Он откинулся навзничь. — По‑настоящему я читать мысли не умею. Но вроде как умею. Когда я с кем‑то в постели. Я знаю, чем они живут.

Забравшись сверху, она села ему на живот.

— Шутишь.

— Нет.

Он нежно провел пальцем по ее клитору. Она заерзала.

— Приятно.

Она отодвинулась на шесть дюймов. Теперь она сидела на его пенисе, который был зажат между ними. И заерзала по нему.

— Я… я обычно… Знаешь, как трудно сосредоточиться, когда ты так делаешь?

— Говори, — велела она. — Продолжай.

— Введи его в себя.

Одной рукой она взяла его пенис, сама чуть приподнялась, и опустилась на него на корточки, вводя в себя головку. Он выгнул спину, толкая его глубже внутрь. Она на мгновение закрыла глаза, но тут же открыла их снова и посмотрела на него в упор.

— Ну?

— Ну просто, когда я трахаюсь или перед самым траханьем, ну… я просто знаю. То, что я, честно говоря, не знаю, то, что не могу знать. То, что даже не хочу знать. Побои. Аборты Сумасшествие. Инцест. Тайные ли они садисты или крадут у своих боссов.

— Например?

Он вошел в нее до конца, двигался взад‑вперед очень медленно. Ее ладони лежали у нее на плечах. Подавшись вперед, она поцеловала его в губы.

— И с сексом это тоже получается. Обычно я знаю, насколько хорошо это делаю. В постели. С женщинами. Я знаю, что делать. Мне не нужно спрашивать. Я знаю. Нужно ли ей быть сверху или снизу, госпожой или рабыней. Нужно ли ей, чтобы я раз за разом шептал «Люблю тебя», пока я ее трахаю, и после, когда мы лежим рядом, или ей просто нужно, чтобы я помочился ей в рот. Я становлюсь тем, что она хочет. Вот почему… Господи. Поверить не могу, что я тебе

рассказываю. То есть, вот почему я занялся этим ради заработка.

— Ну да. Натали от тебя без ума. Она и дала мне твой номер.

— Она чудесная. И в отличной форме для ее возраста.

— И что же любит делать Натали? Он ей улыбнулся.

— Профессиональная тайна. Поклялся хранить молчание. Честное скаутское.

— Подожди‑ка. — Она с него слезла, перекатилась. — Сзади. Мне хочется сзади.

— Мне следовало бы это знать. — Прозвучало это почти раздраженно.

Встав, он переместился за нее, провел пальцем по мягкой коже на крестце. Завел руку между ее ног, потом взял свой пенис и ввел ей в вагину.

— Очень медленно, — велела она.

Он подал вперед таз, чтобы пенис скользнул внутрь. Она охнула.

— Так хорошо? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Было немного больно, когда он вошел до конца. В следующий раз не так глубоко. Выходит, ты кое‑что узнаешь о женщинах, когда их имеешь. И что ты узнал обо мне?

— Ничего особенного. Я большой твой поклонник.

— Избавь меня.

Его рука легла ей поперек груди. Другая коснулась ее губ. Она пососала указательный палец, лизнула.

— Ну не такой уж большой. Я видел тебя в шоу Дэвида Леттермена и подумал, что ты замечательная. Очень остроумная.

— Спасибо.

— Поверить не могу, что мы это делаем.

— Трахаемся?

— Нет. Разговариваем, пока трахаемся.

— Я люблю разговаривать в постели. Но хватит. У меня устают колени.

Выйдя, он сел на кровати.

— Значит, ты знал, о чем думали женщины и чего они хотели? Гм. А с мужчинами получается?

— Не знаю. Я никогда не занимался любовью с мужчиной.

Она уставилась на него во все глаза. Коснулась пальцем лба и провела медленно до подбородка, выводя по ходу загогулину по скуле.

— Но ты такой хорошенький.

— Спасибо.

— И ты шлюха.

— Эскорт, — возразил он.

— К тому же тщеславный.

— Возможно. А ты нет? Она усмехнулась:

— Туше. Итак. Ты не знаешь, чего я сейчас хочу? — Нет.

Она легла на бок.

— Надень презерватив и трахни меня в попку.

— Смазка у тебя есть?

— На тумбочке.

Взяв из ящика презерватив и гель, он раскатил презерватив по пенису.

— Ненавижу презервативы, — сказал он, надевая его. — У меня от них чешется. И я совершенно здоров. Я же показал тебе справку.

— Мне нет до нее дела.

— Просто решил упомянуть. Вот и все.

Он наложил гель вокруг и внутрь ее ануса, потом ввел головку пениса внутрь. Она застонала.

— Так… так хорошо? — Да.

Он закачался на коленях, толкая все глубже. Она при этом ритмично охала.

— Хватит, — сказала она несколько минут спустя.

Он вышел, и, перекатившись на спину, она стянула с его пениса грязный презерватив, бросила его на ковер.

— Теперь можешь кончить, — разрешила она.

— Но я не готов. Мы могли бы заниматься этим еще несколько часов.

— Мне все равно. Кончи мне на живот. — Она ему улыбнулась. — Заставь себя кончить. Сейчас же.

Он помотал головой, но его рука уже возилась с пенисом, дергала взад‑вперед, пока из головки ей на грудь и живот не брызнула блестящая белая жидкость.

Опустив руку, она лениво растерла по коже сперму.

— Думаю, теперь тебе пора идти, — сказала она.

— Но ты же не кончила. Разве ты не хочешь, чтобы я помог тебе кончить?

— То, чего хотела, я уже получила.

Он растерянно помотал головой. Его пенис обмяк и съежился.

— Мне следовало бы знать, — недоуменно пробормотал он. — А я не знаю. Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Одевайся, — сказала она ему. — И уходи.

Он деловито оделся — начав с носок. Потом наклонился ее поцеловать.

Она отстранилась.

— Нет, — сказала она.

— Могу я снова тебя увидеть? Она покачала головой:

— Не думаю. Его трясло.

— А как же деньги? — спросил он.

— Я уже тебе заплатила, — ответила она. — Я тебе заплатила, когда ты вошел. Разве ты не помнишь?

Он кивнул — как‑то нервно, словно не мог вспомнить, но не решался это признать. Потом охлопал карманы, пока не нашел конверт с банкнотами, а тогда еще раз кивнул.

— Я чувствую себя таким опустошенным, — жалобно сказал он.

Она едва заметила, как он ушел.

Она лежала на кровати, положив руку на живот. Высыхая, его сперма холодила ей кожу. Умом она пробовала его на вкус. Она смаковала каждую женщину, с которой он спал. Она пробовала, что он делал с ее подругой, улыбаясь про себя мелким извращениям Натали. Она обсосала тот день, когда он потерял свою первую работу. Она почувствовала на языке утро, когда он проснулся еще пьяный в своей машине посреди ржаного поля и, ужаснувшись, поклялся никогда больше не притрагиваться к спиртному. Она знала его настоящее имя. Она помнила имя, которое когда‑то было вытатуировано у него на предплечье, и знала, почему оно не могло там остаться. Она ощутила цвет его глаз изнутри и поежилась от посещающего его кошмара, в котором кто‑то заставлял его носить во рту рыбу‑иглошипа, и от которого он ночь за ночью просыпался, задыхаясь, как от удушья. Она смаковала его пристрастия в еде и голод по вымыслам и открыла для себя темное небо, в которое он смотрел маленьким мальчиком и видел там звезды и удивлялся их огромности и бесконечности, — воспоминание, которое он сам потерял.

Она давно обнаружила, что даже в самом незначительном, малообещающем материале можно отыскать истинные сокровища. И он тоже обладал небольшим талантом, хотя так его и не понял и, кроме секса, ни для чего другого не использовал. Купаясь в его воспоминаниях и мечтах, она спрашивала себя, будет ли он по ним скучать, заметит ли когда‑нибудь, что они исчезли. И тогда, содрогаясь в экстазе, она кончила — чередой ярких вспышек, которые согрели ее и позволили выйти из тела, погрузившись в восхитительное ничто малой смерти.

Из переулка внизу донесся грохот. Кто‑то наткнулся на мусорный бак.

Сев, она стерла с кожи липкое. А потом, не приняв душ, снова начала одеваться. Неспешно, сосредоточенно, начав с белых хлопковых трусиков и закончив вычурными серебряными серьгами.

 

Младенчики

 

Несколько лет назад ушли все животные.

Однажды утром мы проснулись, а их больше нет. Они не оставили нам записки, даже не попрощались. Мы так и не разобрались, куда они делись.

Нам их не хватало.

Кое‑кто из нас думал, что это конец света, но нет. Просто животных больше не было. Не было кошек и кроликов, не было собак и китов, не было рыбы в морях, не было птиц в небе.

Мы остались совсем одни.

Мы не знали, что делать.

Сколько‑то времени мы бродили потерянно, а потом кто‑то решил, что отсутствие животных еще не повод менять нашу жизнь. Не повод менять диету или перестать тестировать продукты, которые могут причинить нам вред.

В конце концов, ведь есть еще младенцы.

Младенцы не разговаривают. Едва могут двигаться. Младенец — это не разумное, мыслящее существо.

Мы делали младенцев.

И мы их использовали.

Одних мы ели. Детское мясо нежное и сочное.

На других мы ставили опыты.

Мы заклеивали им глаза, чтобы они оставались открытыми, и по капле капали в них моющие средства и шампуни.

Мы наносили им шрамы и обливали кипятком. Мы их обжигали. Мы ставили им скобки и вживляли в мозг электроды. Мы имплантировали, мы замораживали и облучали.

Младенцы дышали нашим дымом, по венам младенцев текли наши наркотики и лекарства, пока они не переставали дышать или кровь не сворачивалась.

Конечно, это было нелегко, но ведь необходимо.

Никто не мог бы этого отрицать.

Если животные ушли, что нам еще оставалось?

Разумеется, кое‑кто жаловался. — Но ведь такие всегда находятся.

И все вернулось в обычную колею.

Вот только…

Вчера все младенцы ушли.

Мы не знаем, куда они подевались. Мы даже не видели, как они ушли.

Мы не знаем, что нам без них делать.

Но мы что‑нибудь придумаем. Люди — смышленые. Вот что ставит нас на ступеньку выше животных и младенцев.

Мы найдем какой‑нибудь выход.

 

Мистерии убийства

 

 

Тогда на то, что я спросил,

Четвертый Ангел возгласил:

«Я создан был, чтоб охранять

Сей Край от дерзости людей.

Ведь Человек Виной своей

Презрел Господню Благодать.

Итак, страшись!

Иль плоть твою

Сразит мой Меч, как Божий гром,

И стану я тебе Врагом

И очи пламенем спалю.

 

Цикл Честерских мистерий, Сотворение Адама и Евы, 1461

 

Все это правда.

Десять лет назад, год туда, год сюда, я вынужденно застрял вдали от дома, в Лос‑Анджелесе. Стоял декабрь, погода в Калифорнии держалась приятно теплая. Англию же сковали туманы и метели, и ни одному самолету не давали посадки. Каждый день я звонил в аэропорт, и каждый день мне говорили «ждите».

Так продолжалось почти неделю.

Мне было чуть за двадцать. Оглядываясь сегодня на себя тогдашнего, я испытываю странное и не совсем приятное чувство: будто свою нынешнюю жизнь, дом, жену, детей, призвание непрошено получил в подарок от совершенно чужого человека. Я мог бы с чистым сердцем сказать, что ко мне это отношения не имеет. Если правда, что каждые семь лет все клетки нашего тела умирают и заменяются другими, то воистину я унаследовал мою жизнь от мертвеца, и проступки тех времен прощены и погребены вместе с его костями.

Я был в Лос‑Анджелесе. Да.

На шестой день я получил весточку от старой приятельницы из Сиэтла: она тоже сейчас в Лос‑Анджелесе и через знакомых узнала, что и я здесь. Не хочу ли я приехать?

Я оставил сообщение на ее автоответчике: конечно, хочу.

Тем вечером, когда я вышел из гостиницы, где остановился, ко мне подошла невысокая блондинка. Было уже темно. Она всмотрелась в мое лицо, точно пыталась понять, подходит ли оно под описание, а потом неуверенно произнесла мое имя.

— Это я. Вы подруга Тинк?

— Ага. Машина за домом. Пошли. Она правда очень хочет вас видеть.

Машина у женщины оказалась длиннющая, почти дредноут, такие, кажется, бывают только в Калифорнии. Пахло в ней потрескавшейся кожаной обивкой. Поехали оттуда, где бы мы ни были, туда, куда бы ни направлялись. В то время Лос‑Анджелес для меня был полной загадкой, и не рискну утверждать, что сейчас понимаю его намного лучше. Я понимаю Лондон, Нью‑Йорк и Париж: по ним можно ходить, почувствовать город всего за одну утреннюю прогулку, быть может, сесть в метро. Но Лос‑Анджелес — сплошь машины. Тогда я еще совсем не умел водить, даже сегодня ни за что не сяду за руль в Америке. Воспоминания о Лос‑Анджелесе связаны для меня с поездками в чужих машинах, с полным отсутствием ощущения города, взаимосвязи людей и места. Правильность улиц, повторяемость зданий и форм лишь привели к тому, что, когда я пытаюсь вспомнить этот город как целое, у меня перед глазами встает безграничное скопление крохотных огоньков, которые я в свой первый приезд однажды вечером увидел с холма Гриффит‑парк. Это одно из самых прекрасных зрелищ, какие мне доводилось видеть.

— Видите вон то здание? — спросила подруга Тинк. Это был кирпичный дом в стиле арт‑деко, очаровательный и довольно безобразный.

— Да.

— Построено в тридцатых годах, — с уважением и гордостью сказала она.

Я ответил что‑то вежливое, пытаясь понять город, в котором пятьдесят лет считаются большим сроком.

— Тинк правда очень разволновалась. Когда узнала, что вы в городе. Она была так возбуждена.

— Буду рад снова ее повидать.

Полное имя Тинк было Тинкербел[41]Ричмонд.

Честное слово. Она жила у друзей в коттеджном поселке приблизительно в часе езды от центра Лос‑Анджелеса.

О Тинк знать вам нужно следующее: она была на десять лет старше меня, ей было чуть за тридцать, у нее были блестящие черные волосы, соблазнительно красные губы и очень белая кожа, совсем как у сказочной Белоснежки; когда я только с ней познакомился, она казалась мне самой красивой женщиной на свете. В какой‑то момент своей жизни Тинк была замужем, у нее была пятилетняя дочь по имени Сьюзан. Сьюзан я никогда не встречал: когда Тинк приехала в Англию, Сьюзан осталась в Сиэтле, у своего отца.

Женщины по имени Тинкербел называют своих дочерей Сьюзан.

 

Память — великая обманщица. Возможно, есть отдельные люди, у которых память как записывающее устройство, хранящее малейшие подробности их повседневной жизни, но я к ним не принадлежу. Моя память — лоскутное одеяло происшествий, наспех сшитых в лоскутный ковер обрывочных событий. Одни фрагменты я помню в точности, другие же выпали, исчезли без следа.

Я не помню ни как приехал в дом Тинк, ни куда ушла подруга, у которой она жила.

Следующее, что я помню: гостиная Тинк, свет приглушен, мы сидим рядышком на ее диване. Мы немного поболтали ни о чем. Мы не виделись, наверное, год. Но двадцатилетний мальчик мало что может сказать женщине тридцати одного года, и поскольку у нас не было ничего общего, довольно скоро я притянул ее к себе.

Коротко вздохнув, она придвинулась ближе и подставила губы для поцелуя. В полумраке они казались черными. Мы недолго целовались на диване, и я гладил через блузку ее грудь, а потом она сказала:

— С сексом не получится. У меня месячные.

— Ладно.

— Но если хочешь, могу сделать тебе минет.

Я кивком согласился, и, расстегнув мои джинсы, она опустила голову мне на колени.

Когда я кончил, она вскочила и убежала на кухню. Я услышал, как она сплевывает в раковину, потом раздалось журчание бегущей волы: помню, я еще удивился, зачем она это делает, если ей так неприятен вкус спермы.

Потом она вернулась, и снова мы сели рядышком на диване.

— Сьюзан спит наверху, — сказала Тинк. — Она — все, ради чего я живу. Хочешь на нее посмотреть?

— Не прочь.

Мы поднялись на второй этаж. Тинк провела меня в темную спальню. По всем стенам там были развешаны детские каракули восковыми мелками, рисунки крылатых эльфов и маленьких дворцов, а на кровати спала светловолосая девочка.

— Она очень красивая, — сказала Тинк и поцеловала меня. Губы у нее были все еще немного липкими. — Вся в отца.

Мы спустились. Нам больше нечего было сказать, нечего больше делать. Я впервые заметил крохотные морщинки у нее в уголках глаз, такие нелепые на ее личике куклы Барби.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Спасибо.

— Хочешь, я подвезу тебя назад?

— А ты не боишься оставлять Сьюзан одну?

Она пожала плечами, и я в последний раз притянул ее к себе.

Ночь в Лос‑Анджелесе — сплошные огни. И тени.

Тут у меня в воспоминаниях пробел. Я просто не помню, что случилось потом. Наверное, она отвезла меня в гостиницу. Как бы еще я туда попал? Я даже не помню, поцеловал ли ее на прощание. Наверное, я просто ждал на тротуаре и смотрел, как она отъезжает.

Наверное.

Но я точно знаю, что подойдя ко входу в гостиницу, так и остался стоять на улице, неспособный пойти внутрь, помыться, а потом лечь спать, и не желая делать ничего другого.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.