Сделай Сам Свою Работу на 5

Пруд с декоративными рыбками и другие истории 3 глава

На это я возразил, что тогда нужно купить права на постановку у Ника Лоу, который написал эту песню, и прибавил, что не знаю, кто его агент.

Разулыбавшись, они заверили меня, дескать, с этим проблем не будет.

Они предложили мне обмозговать проект прежде, чем я возьмусь за синопсис, и каждый упомянул имена нескольких молодых звезд, которых неплохо было бы иметь в виду, когда я буду строить сюжет.

Тогда я пожал всем руки и пообещал, что, конечно, буду. И прибавил, что работаться мне лучше всего будет в Англии.

А они ответили, мол, это замечательно.

 

За несколько дней до того я спросил у Благочестивого Дундаса, был ли кто‑нибудь в шале Белуши в ту ночь, когда он умер.

Если кто‑то и знает, решил я, то наверняка он.

— Он умер в одиночестве, — и глазом не моргнув, ответил Благочестивый Дундас, древний, как Мафусаил. — Да всем до лампочки, был ли с ним кто‑то или нет. Он умер в одиночестве.

 

Странно было уезжать из отеля. Я подошел к стойке портье.

— Сегодня под вечер я уезжаю.

— Очень хорошо, сэр.

— Не могли бы вы… э… у вас есть один служащий. Мистер Дундас. Джентльмен в годах. Сам не знаю. Я уже несколько дней его не видел. Мне бы хотелось попрощаться.

— Один из наших смотрителей?

— Да, наверное.

Портье уставилась на меня озадаченно. Она была очень красива, и помада у нее была цвета раздавленной ежевики.

Сняв телефонную трубку, она сказала в нее негромко несколько фраз, потом — мне:

— Прошу прощения, сэр. Мистер Дундас последние несколько дней на работу не приходил.

— Вы не могли бы мне дать номер его телефона?

— Прошу прощения, сэр. Это против правил. — Говоря это, она смотрела на меня в упор, давая понять, что «честное слово, так просит прощения…»

— Как ваш сценарий? — спросил я.

— Откуда вы знаете? — ответила она вопросом на вопрос.

— Ну…

— Лежит на столе у Джоэля Силвера, — сказала она. — Мой парень Арни, он мой соавтор, работает курьером. Он подложил рукопись в кабинет Джоэля Силвера, как если бы она пришла от настоящего агента.

— Желаю удачи, — сказал я.



— Спасибо. — Она улыбнулась ежевичными губами.

 

В справочной нашли двух Дундасов Б., что показалось мне одновременно маловероятным и показательным для Америки или, во всяком случае, для Лос‑Анджелеса.

Первым оказалась миссис Боадицея Дундас. По второму номеру, когда я попросил позвать Благочестивого Дундаса, мужской голос поинтересовался:

— Кто спрашивает?

Я назвался, сказал, что живу в отеле и что у меня осталось кое‑что, принадлежащее мистеру Дундасу.

— Мой дедуля умер, миста. Вчера вечером умер. Потрясение или шок иногда оказывают на нас странное действие: клише вдруг становятся реальными. Я почувствовал, как кровь отлила у меня от лица, как у меня перехватило дыхание.

— Примите мои соболезнования. Он был очень приятным человеком.

— Ага.

— Это, наверное, случилось внезапно.

— Годы. Кашлял. — Кто‑то спросил у него, с кем он разговаривает, и он ответил, ни с кем, а потом сказал: — Спасибо за звонок.

Я был ошарашен.

— Послушайте. У меня его альбом с вырезками. Он оставил его у меня.

— Хлам про старое кино? — Да.

Пауза.

— Оставьте себе. Этот хлам никому не нужен. Послушайте, миста, мне надо бежать.

Щелчок, тишина.

Я пошел убирать альбом в дорожную сумку и, когда на поблекшую кожаную обложку упала слеза, был поражен, обнаружив, что плачу.

 

В последний раз я остановился у пруда попрощаться с Благочестивым Дундасом и Голливудом.

По вечному настоящему пруда скользили, едва заметно шевеля плавниками, три совершенно белых призрачных карпа.

Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса, но уже никто и никогда их бы не различил.

У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта ехать было тридцать минут, и я уже начал забывать.

 

Белая дорога

 

Пару лет назад я за несколько месяцев написал три повествовательных стихотворения. В каждом речь идет о насилии, о мужчинах и женщинах, о любви. Первое по времени написания переложение порнографического фильма ужасов, написанное строгим ямбическим пентаметром, я назвал «Съеденные (Кадры из кинофильма)». Оно довольно экстремальное (и в данный сборник я его не включил). Второе, пересказ ряда староанглийских народных сказок, называется «Белая дорога». Оно столь же жестокое, как и сказки, которые легли в его основу. Последнее по времени написания — история про моих деда с бабкой с материнской стороны и про магию сцены. В нем нет такой жестокости, но, надеюсь, оно пугает и тревожит не меньше, чем две первые части триптиха. Я гордился всеми тремя. Из‑за прихотей публикаций они печатались в разные годы, поэтому каждое попало в антологию лучших рассказов года (все три были выбраны для американской «Лучшие рассказы года в жанре фэнтези и хоррор», английской «Лучшие рассказы года в жанре хоррор», к некоторому моему удивлению, на одно пришел запрос для международного сборника эротики).

 

«… Хотел бы, чтобы пришли вы ко мне однажды

В мой дом.

Я многое бы мог вам показать…»

Моя невеста внезапно потупит взор —

И вздрогнет.

Ее отец, и братья, друзья отца —

Сплошные вопли и аплодисменты.

«А это — не история, мой милый

Мистер Лис», — хихикнет блондинка

В углу. Волосы у нее —

Золотая пшеница,

Глаза — серая туча, крутые бедра,

Она усмехнется — криво и иронично…

«Мадам, да ведь я не сказитель», —

Склонюсь с усмешкой.

Спрошу, поднимая бровь:

«А быть может, вы расскажете нам?..»

И она опять улыбнется.

Кивнет.

И встанет.

И губы зашевелятся:

«Городскую девчонку, скромницу, не красотку

Бросил любимый — студент.

Она залетела.

Живот распухает, от сплетен уже не скрыться.

 

 

Бежит к любимому. Плачет.

В истерике бьется.

А он по головке гладит.

А он обещает:

«Конечно, поженимся,

Ясное дело, сбежим

Ночью к моей тетке —

Она спрячет!»

Дурочка верит —

А, черт возьми, ведь видала,

Как на танцульках смотрел

Он

На хозяйскую дочку.

(А та — хороша, и чиста, и богата…)

Верила. Как же!

Или — скорее — просто хотела поверить…

Но — скользкое что‑то было в его улыбке,

В острых черных глазах,

В модной прическе…

Что‑то,

Что помогло ей

Утром

На место свиданья

Прийти пораньше, на дерево влезть —

Дожидаясь.

(На дерево — ей — тяжелой?!

Чистая правда.)

Ждала до заката —

И появился любимый.

Крался в неверном, в первом вечернем свете.

С собою принес —

Простыню, нож и мотыгу.

Работал в тени кустов терновника споро,

Пел и свистал под сенью ветвей дубовых,

Могилу ей рыл, весело напевая

Старую песню…

Быть может, напеть вам ее?»

 

Пауза.

Все мы радостно рукоплещем —

(Ну, может, не все…

Похоже, моя невеста —

Черные волосы, щеки, подобные розам,

Губы кровавы —

Кажется, недовольна.)

Блондинка — а кто она, кстати?

Попросту, думаю, гостья? —

Поет:

«И вышел лис в полнолунную ночь,

И лунного света просить был не прочь —

На многие мили, в светлую ночь,

На мили лисьей дороги,

Пока он дойдет,

Пока добредет,

Пока доползет до берлоги!

На мили в ночь до лисьей берлоги!»

Голос ее был чист и хорош, —

Но голос невесты моей

Много прекрасней.

А после могилу выкопал он —

Она невелика,

И девица была невеличкой

(Даже тяжелая, много больше не стала) —

И обошел вокруг дуба,

И все повторял

(Она все слышала): «Здравствуй,

Моя птичка.

Здравствуй, моя любовь. Не опасны ль тебе

Лунные ночи, мать моего дитяти?

Здравствуй — приди же теперь в мои объятья!»

И он одною рукой обнимал мрак ночи,

В другой же сжимал свой нож —

Короткий и острый,

И все пронзал и пронзал им

Полночный воздух…

Она дрожала вверху,

На ветвях дубовых.

Боялась дышать.

И все же — тряслись ветки.

Взглянул он наверх — и сказал:

«Проклятые совы!»

И снова

«На дереве — кошка?

Эй, кис‑кис‑кис…»

Она молчала. Вжималась в ветки

И сучья,

В листья… И наконец, уже на заре,

Ушел убийца — унес с собою мотыгу, простыню, острый нож…

Ушел, проклиная

Злую судьбу и удачу своей жертвы.

Нашли ее на рассвете.

Плясала по полю —

Безумная, с листьями дуба,

Вплетенными в косы.

Пела она:

«Треснула ветка в лисьем бору.

Я увидала лисью нору!

Клялся любить на множество лет —

Видела я лисий стилет!»

Говорят старики —

У рожденного ею младенца

Лисья когтистая лапа

Вместо руки была, со страху, — шептали в деревне все повитухи.

Не зря же сбежал студент!»

Блондинка садится.

Комната рукоплещет.

Улыбка ее — струится, как тонкая змейка.

Уже исчезла — а в серых глазах

Еще длится.

Смотрит.

Похоже,

Ей это все забавно.

 

Я начинаю:

«В японских, в китайских легендах

Лисы являют людям прекрасных женщин,

Золота горы, удачу,

Милость богов —

Но выдают их хвосты…»

Но отец невесты

Меня прерывает —

«А, кстати сказать, моя радость,

Ты тоже хотела поведать

Одну легенду?»

Моя невеста краснеет.

Какие розы

Сравнятся с ее щеками!

Она кивает и шепчет:

«Легенду, папа?

Да это всего лишь сон!»

Голос ее тих и нежен, —

Мы замолкаем.

И в тишине раздаются ночные звуки —

Ухают совы.

Но — верная поговорка —

«Живущий близ леса уханья сов не боится».

Невеста глядит на меня…

«Вас видела я во сне,

Мой господин, —

Верхом вы ко мне примчались,

Звали меня в ночи:

«Выходи ко мне,

Прекрасная, стоит ступить по Белой дороге — и чудеса, чудеса я тебе открою!»

А я спросила — как мне найти ваш дом —

По белой как мел дороге?

По темной и длинной?

Вокруг деревья — и даже под ярким солнцем

Свет в листьях — зеленый и желтый,

Приходит закат —

Все алое с синим,

А ночью — черно до боли,

Ведь лунного света нет

На Белой дороге…

Сказали вы, мистер Лис, —

Как любопытно…

А сны — только ложь, предательство да обманы,

Что перережете горло свинке поросьей

И понесете ее по свежему следу

Черного жеребца, — а потом улыбнулись.

Алые губы

Раздвинула ваша улыбка,

Ваши глаза‑изумруды она озарила,

Эти глаза покоряют девичью душу,

А лисьи зубы

Съедают сердце девичье…»

«Боже спаси», — говорю.

На меня все смотрят —

Не на нее, хотя она говорила.

Эти глаза — проклятье, эти глаза!

«И, в этом сне, почему‑то

Мне захотелось

Прийти в ваш дом — такой богатый и пышный…

Ведь вы просили — просили меня часто!

Увидеть покои, бассейны и анфилады,

И статуи, что из Греции привезли вы,

Аллеи меж тополей и гроты,

Беседки и клумбы…

И — это всего лишь сон! —

Не подумала я

С собой привести доверенную служанку —

Суровую, умудренную возрастом

Старую деву.

Она бы, мой мистер Лис,

Не взглянула на дом ваш,

На белую вашу кожу

И на глаза‑изумруды,

Ее, мистер Лис, вы б точно не покорили!

И ехала я верхом по Белой дороге —

На Бетси, моей кобыле.

Тропинка из свежей крови

Вела меня. Зелены были кроны деревьев.

Милю за милей — вперед!

Наконец тропинка —

Через поля, прогалины, через насыпь —

(Острое зренье надо,

Чтоб капли крови увидеть,

Здесь капля, там капля —

Не много в свинье крови)

Закончилась.

Спрыгнула я с кобылы —

Прямо у дома.

А дом‑то каков!

Прекрасный вид, не иначе!

Окна, колонны и белый сияющий камень!

В парке — у самого дома —

Помню скульптуру:

Спартанский мальчик.

В хитоне укрыт лисенок.

Острые зубки впиваются в юную плоть, рвут, раздирают, но мальчик стоит безмолвно.

Да что б он сказал, несчастный холодный мрамор?

Лишь боль в глазах,

Боль в теле, застывшем навеки,

А на пьедестале —

Восемь всего‑то слов.

И я обошла пьедестал,

И я прочитала:

«Отвага прекрасна,

Отвага красива,

Но нас она убивает».

Тогда я поставила Бетси‑кобылку в стойло,

(А там уж стояла дюжина жеребцов,

Черных, как ночь, и в глазах их —

Кровь и безумье.) Не встретил меня никто.

Я к дому пошла, поднялась по высоким ступеням.

Двери открылись, — но слуги меня не встречали.

В сне этом — это же сон, не больше, мой мистер Лис, отчего же вы побледнели? —

В сне этом дом ваш прекрасный

Мне был любопытен —

Тем любопытством — о, поняли вы меня, мой дорогой мистер Лис — по глазам вижу, — что, по старинной пословице, губит кошек.

Я дверь нашла.

Небольшую щеколду открыла.

Толкнула — вошла. А впереди — коридоры,

Стены, обшитые дубом,

По стенам — полки,

Книги, и бюсты, и странные безделушки.

Я шла — а шагов не слыхать

На алых коврах,

Дошла — не скоро —

До двери в огромную залу.

А на пороге из мрамора пол, — И красным — на белом —

Все те же слова:

«Отвага прекрасна,

Отвага красива,

Но нас она убивает.

И сила крови, и жизни сила

В венах у нас застывает».

Из зала алый ковер вновь тек по ступеням —

Широким, широким,

И я поднималась в молчанье.

Дубовые двери:

Столовая, что ли, за ними?

Так мне показалось: там были забыты остатки

Трапезы пряной — летали над блюдами мухи…

На блюдах — рука человека,

Съеденная наполовину,

И голова, отрубленная по шею, —

Женская голова. И лицо, увы,

При жизни точь‑в‑точь

На мое было похоже!»

«Спаси нас Господь, — закричал тут отец невесты,

От этих кошмаров!

Да может ли быть такое?!»

«Конечно же, нет», — заверяю.

Улыбка блондинки

Прячется в серых глазах.

Уверенья нужны людям!

«За столовой — новая зала.

Она огромна!

Весь этот дом не стоит ее, наверно!

А в зале этой — браслеты и ожерелья,

Кольца, бальные платья, меха, накидки

И кружевные сорочки, и шелк, и батист,

Женские башмачки, муфты и ленты!..

Сокровищница?

Гардероб? Не понимаю —

Ведь под ногами — рубины горят и алмазы.

За залой этой… о Боже… попала я в Ад.

Во сне… Это сон… Я видела головы женщин.

Я видела стену, к которой гвоздями прибиты

Были их руки и ноги.

Видела гору грудей

Отрубленных. Гору кишок, из тел извлеченных.

В чашах — глаза, языки!..

Говорить не смею!

Нет! Не могу! И летали черные мухи!

Мухи гудели — низко и монотонно!

«Вельзевул — Вельзевул — Вельзевул», —

В их гуденье звучало.

О, я забыла дышать!

Я стремглав убежала —

И привалилась к стене, исходя слезами!»

«Да, вот уж лисья берлога!» —

Смеется блондинка.

(«Вот уж ничуть не похоже», —

Так я шиплю.)

«Грязные твари лисы. Всегда раскидают

У логов своих —

И кости добычи, и перья.

Лиса по‑французски — «Renard»,

И «Tod» — по‑шотландски».

«Уж как человека зовут —

Того не изменишь», —

Шепчет отец невесты.

Он едва не дрожит, да и гости тоже:

Светит камин,

И пылает,

И эль льется.

По стенам — чучела лисьи, трофеи охот.

Невеста вновь говорит:

«Услыхала снаружи

Я скрежет и грохот

И побежала скоро —

Тем же путем, что пришла.

По ковру, по ступеням широким —

Поздно! — ведь двери внизу уже открывались.

Бросилась вниз —

По лестнице словно слетела — г‑Спряталась под столом —

И там ожидала,

Бога молила и в смертной тряслась дрожи».

Она на меня указала.

«Да, вы, сэр,

Вошли — и хлопнули дверью, и в дом ворвались.

И юную женщину вы за собой тащили —

За рыжие волосы и за тонкую шею.

(Длинными, непокорными

Рыжие волосы были…)

Она кричала. Билась. Спастись пыталась.

А вы, господин мой, только лишь усмехались —

В испарине шея и грудь,

Улыбка сияет!»

Невеста гневно глядит.

На скулах — румянец.

«И взяли тогда вы старинный

Широкий тесак,

Мой дорогой мистер Лис…

(Помню — она кричала!)

И ей перерезали горло — от уха до уха.

Я слышала стоны, и хрипы, и бульканье крови…

Закрыла глаза — и молилась,

Пока все не стихло.

Так долго — так долго! — все длилось, —

Но после стихло.

А я смотрела… А вы свой тесак держали —

И улыбались. И кровь по рукам стекала…»

«Во сне, дорогая», — напоминаю я снова.

«Во сне, дорогой.

Она на полу лежала,

И резали вы, и кромсали, и резали снова.

И голову вы от плеч отсекли ударом,

И в мертвые губы страстным впились поцелуем.

Отрезали руки — тонкие, бледные руки,

Корсаж разорвавши, груди ей отсекли вы.

А после вы плакали. Выли, подобно волку.

А после — внезапно — голову вы схватили

За волосы — помню,

Рыжими волосы были —

И с нею взбежали наверх по широким ступеням.

Вы скрылись.

А я убежала назад, в конюшню,

Там оседлала Бетси —

И вдаль умчалась,

Домой, по Белой дороге…»

Теперь все глядят на меня.

Я ставлю свой эль

На деревянный стол — мореный, старинный.

«Не было этого, — ей ли я говорю, всем ли собравшимся? —

Не было этого, Боже,

И быть не могло.

Просто кошмарный сон.

Право, врагу такого не пожелаю!»

«Но перед тем, как сбежала я с этой бойни

И поскакала на Бетси по темным аллеям,

И понеслась назад по Белой дороге —

А кровь‑то еще была свежей, —

(Свинке ли вы перерезали

Горло тогда, мой мистер Лис?),

До того как домой вернуться,

Как бездыханной упасть перед вами,

Отец и братья…»

Честные фермеры.

Все они — как один —

Любят лисью охоту.

Пялятся вниз — на свои охотничьи сапоги.

«… Так вот. Перед этим, мой мистер Лис,

Я подняла с пола — из свежей крови —

Руку ее, дорогой. Руку женщины той,

Которую вы на глазах моих растерзали».

«Это всего лишь…»

«Нет!

Это не было сном!

Тварь!

Синяя Борода!»

«Это не…»

«Ты — Жиль де Рэ. Ты убийца!»

«Боже спаси — такого не может быть:»

Она улыбается — жесткой, холодной улыбкой.

Темные кудри змеятся вкруг светлого лба,

Как розы — в решетке беседки.

На бледных щеках пылают кровавые пятна.

«Вот, мистер Лис! Рука!

Белая, тонкая эта рука!»

Выхватила из‑за корсажа

(Грудь — в чуть заметных веснушках,

Как же

Снилась мне эта грудь), —

Швырнула на стол, —

Прямо на стол, —

Прямо против меня!

Братья, отец и гости —

Глядят жадно.

Я поднимаю…

И правда — рыжая шерстка.

А лапка и коготки

Уже и закостенели, и с одного конца —

Кровь, что давно засохла…

«Да это же не рука!» — пытаюсь сказать.

Поздно. Первый кулак

Уже вышибает душу,

Дубинка из тяжкого дуба

Бьет по плечу,

Тяжелый сапог четко сбивает на пол.

А после удары просто сыплются градом, —

Сжимаюсь в комок,

Умоляю,

Сжимаю рыжую лапку…

Должно быть, я плачу.

И вижу тогда — ее:

Блондинку с тонкой улыбкой и серым взором.

Она поднимается — длинные юбки шуршат, —

Выходит из комнаты…

Весело ей было!

Но — далеко, на мили, ей путь до дома…

Уходит — и я, корчась на каменных плитах,

Вижу под юбками рыжий пушистый хвост.

Орать? Но силы на крик уже не осталось…

Ночью она побежит —

На всех четырех, легко —

По Белой, Белой дороге…

А вдруг охотники, детка?

Ведь может быть?

«Отвага прекрасна, — шепчу, подыхая, — но нас она убивает!..» Вот и конец истории!

 

 

Королева мечей

 

Возвращение дамы — дело личного предпочтения.

«Фокусы и Иллюзии» Уилла Голдстона

 

 

Я мальчиком был тогда…

Я иногда

Гостил у дедушки с бабушкой.

(Они были старые. Старость я сознавал — ведь шоколадки в их доме

Всегда оставались нетронутыми

До моего возвращенья, —

Должно быть, это и есть — старость.)

Дед мой готовил завтрак. С утра пораньше,

Чай для себя, для бабушки, для меня,

Тосты и мармелад —

«Серебряный» — яблочный,

«Золотой» — апельсиновый!

Обеды и ужины — это уж бабушка.

Кухня —

Ее владенье: и сковородки, и ложки,

И мясорубки, и венчики, и ножи —

Слуги ее и рабы, которых строила войском

Она, — и при этом, помню,

Всегда напевала:

«Дейзи, о Дейзи, ответь»

 

Перевод. Н. Эристави

или — реже:

«Ты заставил меня влюбиться, а я не хотела, нет, не хотела»…

Пела она ужасно — ни голоса и ни слуха.

Медленно шли дни…

Дед запирался до вечера на чердаке,

В темной каморке, куда мне не было ходу,

Из темноты рождались бумажные лица,

Невеселые праздники чьих‑то улыбок.

По серой набережной с бабушкой я гулял,

Но чаще шнырял в одиночку

По мокрой лужайке за домом,

По кустам ежевики, по сараю в саду…

Тяжелая вышла неделя для стариков —

Как развлечь любопытного мальчика? Потому

Как‑то вечером они меня повели

В Королевский Театр.

В Королевский…

ВАРЬЕТЕ!

Свет погас, алый занавес взвился.

Популярный тогда комик

Вышел, на собственном имени заикнулся

(Коронная шутка),

Поднял стекло, встал наполовину за ним

И задрал руку и ногу.

Они отразились в стекле — он будто летел.

Знаменитый номер — мы хлопали и смеялись.

Он рассказал анекдот,

Потом другой… было совсем не смешно.

Беспомощность и неловкость его —

Вот на что мы пришли взглянуть.

Мешковатый, лысевший, очкастый —

Он чем‑то напомнил мне деда…

Комик закончил — потом на сцене плясали

Длинноногие девушки.

После вышел певец и спел незнакомую песню.

Зрители были — сплошь старики,

Вроде деда моих и бабки,

Усталые, стылые, —

Но они веселились и били в ладоши.

В антракте дед выстоял очередь

За шоколадным мороженым

В стаканчиках вафельных.

Мы ели, а свет уже гас.

Поднялся занавес противопожарный,

Взлетел алый…

Снова по сцене девушки танцевали,

И грянул гром, и возникло облако дыма,

Фокусник вышел с поклоном… мы хлопали.

Женщина вышла из‑за кулис, улыбаясь.

Она блестела, переливалась, сверкала,

И мы смотрели, и стали расти цветы,

А с пальцев иллюзиониста — сыпаться

Шарфы и флаги.

«Флаги всех стран, — сказал, подтолкнув меня, дед. —

Он прятал их в рукаве».

Со дней невинных

(Как деда представить ребенком?)

Он, как поведал сам, был из тех,

Кто знает, как вертится мир.

Бабушка говорила — лишь только они поженились,

Он смастерил телевизор.

Устройство было огромным, экран — с кулачок,

А телепрограмм в то время и не было вовсе.

Но смотрели они телевизор — правда, смотрели,

Сами не зная,

Люди иль призраки — на экране.

Еще у деда патент был на что‑то, что изобрел он, —

Впрочем, оно никогда не вошло в производство.

Избирался в мэрию дед, но стал на выборах третьим,

Зато он чинил и радио, даже бритвы,

И проявлял пленки, и домики делал для кукол.

(Кукольный домик мамин еще стоял на лужайке —

Жалкий, облезлый, забытый, дождями политый.)

Ладно. Девица в блестках катит на сцену

Ящик — высокий, со взрослого, красно‑черный.

Открыла спереди. С фокусником вдвоем

Ящик они повертели и постучали по стенкам.

Дева, змеясь улыбкой, залезла в ящик,

Фокусник стенку захлопнул.

Стенку он распахнул — а девушки нет!

И снова — поклон.

Дед зашептал: «Зеркала… А на самом деле

В ящике, там она!»

Жестом изящным руки ящик сложился

В спичечный коробок.

Дед уверил: «В полу есть люк!»

Бабушка прошипела — да помолчи…

Фокусник улыбнулся. Блеснул, как ножами, зубами.

Спустился медленно в зал.

Он указал на бабушку — и поклонился.

Трансильванское что‑то было в глубоком поклоне…

Приглашены; на сцену. В зале визжали, свистели…

Бабушка не желала, а фокусник был так близко

Что я, от парфюма его задыхаясь,

Шептал: «А я бы… а я!..» Он, однако,

Тонкопалые руки к бабушке протянул.

«Перл, дорогая, давай, — рассмеялся дед. —

Иди же…»

Сколько лет было бабушке? Может быть, шестьдесят?

Она бросала курить и гордилась своими зубами —

Хотя и с табачным налетом, но все свои.

(Дед мой зубов лишился в юные дни —

Пытался на велосипеде к автобусу прицепиться,

Автобус затормозил — приложило деда.)

Она ночами, смотря в экран, жевала цикорий

Иль карамельки сосала — наверно, ему в пику.

Медленно, медленно встала она тогда —

Мороженое отложив и деревянную ложку,

Вышла она в проход. Поднялась на сцену.

Фокусник ей аплодировал рьяно — вот это да!

Что было, то было. Что да, то да — а вот это да!

Девушка в блестках вышла из‑за кулис

С ящиком новым —

Этот

Был ярко‑красным.

«Та самая. — Дед кивнул. — Помнишь,

Она исчезла? Видишь? Она, она!»

Может, и так… А виделось мне иное.

Она, с моей бабушкой рядом, стояла, вся в искрах,

А бабушка теребила смущенно жемчуг на шее.

Девушка к нам обернулась —

Как манекен, как статуя из музея —

Вся озарилась улыбкой —

И словно застыла. Фокусник подкатил

(С легкостью) ящик к самому краю сцену.

Бабушка ожидала. Секунды расспросов —

Откуда она, как зовут, и все в этом роде.

«Мы виделись раньше?»

Ответ — нет.

Фокусник ящик открыл,

Забралась бабушка внутрь.

«Может, девчонка все же не та, —

Раздумался дед, —

У той, похоже, волосы были темнее…»

А мне — наплевать! А я

Бабушкой очень гордился, но в'кресле елозил.

(А вдруг запоет?

Вдруг нас покроет позором?!)

Легла она в ящик — и дверца за ней затворилась.

Фокусник сверху открыл окошко —

И мы увидали

Бабушкино лицо.

«Перл? Ну, и как вы, Перл?»

Она, улыбаясь, кивнула, — все хорошо…

И он захлопнул окошко.

Подала ему дева тонкие ножны,

Острый меч из них он извлек осторожно…

И в ящик вонзил!

И еще, и еще, и еще…

А дед усмехался — и на ухо объяснял:

«Клинок в рукоять уходит. С другой стороны

Выходит клинок фальшивый…»

Фокусник тотчас извлек металлический лист,

В ящик его задвинул

До половины —

И ящик вскрыл пополам! Вдвоем, мужчина

И девушка в блестках,

Они подняли верхнюю часть

Ящика (с бабушкиной половиной внутри) —

И на сцену поставили…

И в половине верхней

Он снова открыл на мгновенье окошко.

Бабушкино лицо — с веселой улыбкой…

«Раньше, когда он захлопывал двери,

Спустилась бабушка в люк —

Стоит теперь на подставке… — поведал дед. —

Закончится номер — она все сама расскажет».

Господи Боже, когда уже он замолчит, —

Ведь мне‑то хотелось магии или чуда!

И вновь — два клинка. Прямо в крышку.

В уровень шеи.

«Перл, вы еще там? Скажите нам.

Может, споете?»

Запела «Дейзи, о Дейзи».

Фокусник поднял ящик —

Ту, с головой в оконце, его половину, —

И стал с ней гулять по сцене… а бабушка пела

«Дейзи, о Дейзи» — и в этом углу,



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.