Сделай Сам Свою Работу на 5

Пруд с декоративными рыбками и другие истории 4 глава

И в том…

«Сам он, — сказал мне дед. — Чревовещанье».

«А точно ведь бабушка», — робко я возразил.

«Точно, — мне дед отвечал. — Конечно, он мастер.

Дело свое знает отлично. Отлично!»

Ящик теперь был размером с коробку от торта,

Фокусник снова открыл —

Допела бабушка «Дейзи»

И начала песню с такими словами:

«О, Боже мой, все ливень льет,

Возница пьян, конь крупом бьет,

Дает повозка задний ход —

В веселый город Лондон…»

В Лондон. В родной ее город. Она говорила

О детстве своем, и мне становилось страшно.

Мальчишки врывались в лавку ее отца,

Орали: «Жид ты пархатый!» — и удирали…

Она ненавидела черные рубашки.

Она клялась, что помнит марши в Ист‑Энде,

Помнит, как в черных рубашках шли наци Мосли.

(В тот день ее сестре покалечили веко…)

Фокусник кухонный нож достал,

В коробку от торта вонзил —

И пение смолкло…

Составил он ящики.

Вытащил все клинки.

Окошко открыл — и бабушка улыбалась,

Смущенно свои (и вправду свои!) демонстрируя зубы.

Окошко захлопнул, скрывая ее от зала,

Последний выдернул меч,

Открыл последнюю дверцу —

И бабушка вдруг исчезла.

Жест тонкопалой руки —

Пропал и сам красный ящик.

«В рукаве у него, наверно», — шепнул мне дед,

Но уже неуверенно как‑то.

Из ладоней волшебника с горящего блюда

Вспорхнули два голубя белых,

А после… облачко дыма… его не стало.

«Наверно, она — под сценой или за сценой, —

Мне дед шептал. — С артистами чай пьет,

Вернется с коробкой конфет иль с букетом цветов».

(Я, помню, мечтал о конфетах.)

Вновь девушки танцевали.

Комик — последние шутки…

И — кланяться вышли на сцену.

«Отличный финал, — дед сказал. — Погляди, она где‑то с ними!»

Но — нет. Была только песня:

«Когда на гребне волны летишь

И в солнца зенит глядишь…»

Занавес алый упал — и мы в фойе потрусили.

Там побродили немножко,

Пошли к дверям за кулисы —

И ждали: вот‑вот бабушка выйдет оттуда.

Вышел лишь фокусник в серой обычной одежде.

И девушка в блестках — было ее не узнать

В плаще поношенном… К ним подошел мой дед,

Пытался что‑то спросить…



Но фокусник дернул плечом,

Сказал — «не знаю английский»,

Достал у меня из‑за уха полкроны

И в сером исчез дожде — в темноте вечерней.

Я так и не видел бабушку с тех пор.

Вернулись домой — и жили, как раньше.

Вот только — готовил дед,

И на завтрак, обед и ужин — идни золотистые тосты с серебряным мармеладом, А к ним — чашка чаю… а после Домой я вернулся. Помню, он так постарел,

Словно принял на плечи весь тягостный груз времен.

Он все пел:

«Дейзи, о Дейзи, ответь…

Кабы была ты на свете одна,

И один был я,

Мой старик сказал бы — да это судьба твоя!»

У него одного в семье был хороший голос.

Говорили — он мог бы стать кантором в синагоге,

Но — кто б проявлял снимки,

Чинил приемники, бритвы?..

(Его младшие братья — знаменитый дуэт «Соловьи».

Телевидение начиналось —

А они уже пели в программах,

И в концертах, и соло.)

Дед справлялся вполне… только помню, однажды ночью

Я проснулся, вспомнил про бабушкины карамельки

И спустился к буфету…

Дед мой стоял босой.

Один. Среди стылой кухни. Совсем одинокий.

Я видел — он ящик буфета ножом пронзает

И поет: «Ты заставил меня полюбить,

А я не хотела…»

 

 

Перемены

 

Однажды мне позвонила Лайза Таттл с просьбой дать ей рассказ в сборник, который она составляет о жанре НФ. Я всегда любил этот жанр и в детстве был уверен, что когда вырасту, стану писателем‑фантастом. К сожалению, не вышло. Когда мне впервые пришел в голову сюжет этого рассказа, а было это почти десять лет назад, это был набор связанных между собой коротких историй, которые сложились бы в роман, посвященный отражению этого жанра. Ни одной из этих историй я так и не написал. Когда Лайза позвонила, мне пришло в голову, что я могу взять придуманный мною мир и написать его историю так, как рассказал историю Америк в своей трилогии «Память огня» Эдуардо Галеано.

Закончив рассказ, я показал его подруге, которая сказала, что он похож на набросок к роману. Мне оставалось только восхититься ее проницательностью. Но Лайзе Таттл рассказ понравился и мне тоже.

 

I

 

Позднее будут ссылаться на смерть его сестры, на рак, пожравший жизнь двенадцатилетней девочки, на опухоли размером с гусиное яйцо в ее мозгу, вспоминать семилетнего, сопливого и стриженного ежиком мальчугана, который широко распахнутыми карими глазами смотрел, как она умирает в белой больнице, и говорить: «С этого все началось», и, возможно, так оно и было.

В биоэпопее «Перезагрузка» (реж. Роберт Земекис, 2018 г.) следующая сцена тоже будет в больнице: подросток смотрит, как его учитель биологии умирает от СПИДа, а затем в перебивку пойдет их спор из‑за расчленения большой лягушки с белым брюхом.

— Зачем нам ее резать? — говорит юный Раджит на фоне музыкальной темы наплывом. — Разве нам не следовало бы подарить ей жизнь?

Его учитель, которого играет покойный Джеймс Эрл Джонс, глядит пристыженно, потом окрыленно, когда поднимает руку с больничной койки, чтобы положить на костлявое плечо подростка.

— Если кто‑то на это способен, Раджит, то только ты, — говорит он низким раскатистым басом.

Мальчик кивает и смотрит в камеру, и решимость в его глазах граничит с фанатизмом.

Этого никогда не было.

 

II

 

Серый ноябрьский день. Теперь Раджит — высокий мужчина лет сорока, в очках с темной оправой, которых в данный момент на нем нет. Отсутствие очков подчеркивает его наготу. Он сидит в ванне и, пока остывает вода, репетирует окончание своей речи. В повседневной жизни он немного сутулится, хотя сейчас — нет, и раздумывает над словами, прежде чем их произнести. Он не умеет выступать на публике.

В бруклинской квартире, которую он делит с еще одним ученым и библиотекарем, сегодня пусто. Его пенис в тепловатой воде съежился и стал похож на усеченный конус.

— Это означает, — громко и медленно произносит он, — что война против рака выиграна.

Потом он делает паузу, выслушивает вопрос стоящего у стены ванной воображаемого репортера.

— Побочные эффекты? — отвечает он самому себе, и ответ отражается от плитки гулким эхом. — Да, некоторые побочные эффекты присутствуют. Но насколько мы могли установить, нет ничего, что повлекло за собой необратимые изменения, никаких перемен мы не ожидаем.

Он выбирается из выщербленной фаянсовой ванны и голым подходит к унитазу, в который отчаянно блюет — страх перед рампами пронзает его, как разделочный нож. Когда блевать больше нечем, и сухие позывы сходят на нет, Раджит полощет рот «листерином», одевается и спускается в подземку, чтобы добраться в центральный Манхэттен.

 

III

 

Это открытие, как напишет журнал «Тайм», «изменит саму суть медицины так же фундаментально, как в свое время открытие пенициллина».

— Что, если, — говорит Джефф Голдблюм, играющий в биоэпопее взрослого Раджита, — что, если было бы возможно переустановить генетический код тела? Слишком много болезней вызвано тем, что тело забыло, что ему следует делать. Сбой в коде. Программа глючит. Что, если бы… что, если бы можно было написать к ней патч?

— Ты сумасшедший, — отвечает в фильме его очаровательная светловолосая подруга. В реальной жизни подружки у него нет; в реальности его сексуальная жизнь сводится к прерывистой череде коммерческих сделок между Раджитом и молодыми мужчинами из эскорт‑агентства «Аякс».

— Только подумай, — говорит Джефф Голдблюм, облекая свои мысли в слова лучше, чем когда‑либо удавалось самому Раджиту, — это сродни компьютеру. Вместо того чтобы один за другим, симптом за симптомом устранять вызванные глючной программой сбои, можно просто переустановить саму программу. В ней же есть вся информация. Нам просто придется заново запустить наши тела, перепроверить РНК и ДНК, — если хочешь, заново прочесть программу. А потом перезагрузиться.

Светловолосая актриса улыбается и останавливает поток его слов поцелуем — страстным, снисходительным, восхищенным.

 

IV

 

У женщины был рак селезенки, лимфатических узлов и брюшной полости: поражение лимфообразующих тканей. Еще у нее воспаление легких. Она согласилась на просьбу Раджита разрешить испробовать на ней новую методику. Еще она знает, что утверждать, будто кто‑то излечил рак, в Америке противозаконно. До недавнего времени она была очень толстой. Килограммы с нее спали, и Раджиту она напоминает снеговика под солнцем: с каждым днем она все больше теряет очертания, тает.

— Это не лекарство в обычном понимании слова, — говорит он ей. — Это набор химических инструкций.

Она смотрит непонимающим взглядом. Он вводит ей в вену две ампулы прозрачной жидкости. Вскоре она засыпает.

А когда просыпается, никакого рака нет и в помине. Вскоре после этого ее приканчивает пневмония.

Два дня, предшествовавших ее смерти, Раджит задавался вопросом, как объяснить тот факт, что, как недвусмысленно показывает аутопсия, у пациента теперь есть пенис, и во всех отношениях — функционально и по хромосомам — он является мужчиной.

 

V

 

Следующая сцена — двадцать лет спустя, крохотная новоорлеанская квартирка (хотя она с тем же успехом может быть московской или манчестерской, парижской или берлинской). Сегодня великий вечер, и Джо/зефина поразит всех.

Выбрать предстоит между придворным платьем восемнадцатого века в стиле полонез с кринолином (фиброглассовый турнюр, расшитый кружевами алый корсаж на проволочном каркасе подчеркивает глубокое декольте) и репликой придворного платья сэра Филиппа Сидни[12]из черного бархата с серебряной нитью, дополненного жестким плоеным воротником и гульфиком.

Наконец, взвесив все за и против, Джо/зефина щупает грудь над членом. Еще двенадцать часов: Джо/зефина открывает пузырек с красными таблетками, на каждой таблеточке значок «X», и забрасывает в рот две. Десять утра, и Джо/зефина отправляется в кровать, где начинает мастурбировать (пенис встает лишь наполовину), но засыпает еще прежде, чем кончить.

Комната очень маленькая. По стенам, стульям, дверцам шкафов развешана одежда. На полу — пустая коробка из‑под пиццы. Обычно Джо/зефина громко храпит, но в «перезагрузке» не издает никаких звуков вообще, — с тем же успехом это может быть своего рода кома.

Джо/зефина просыпается в десять вечера, чувствуя себя хрупкой, нежной и обновленной. Раньше, когда для Джо/ зефины все только начиналось, за каждой переменой следовал дотошный осмотр перед зеркалом, инспекция родинок и сосков, передней плоти или клитора, попытки определить, какие шрамы исчезли, а какие остались. Но теперь Джо/зефина в этом мастер и надевает турнюр, нижние юбки, корсаж и платье. Ее новые груди (высокие и конические) поднимаются и подтягиваются, нижние юбки метут пол, что означает, что под них можно надеть пару сорокалетней давности «док‑мартенсов» (никогда не знаешь, когда придется бежать, идти или отбрыкиваться, а от шелковых туфелек проку ни на грош).

Высокий припудренный парик завершает ансамбль. Пшикнуть туалетной водой. Потом рука Джо/зефины шарит по нижним юбкам, палец проходит между ног (трусов Джо/зефина не носит, претендуя на аутентичность, которую сводят на нет «док‑мартенсы»), потом наносит духи за ушами — на Удачу, быть может. В одиннадцать ноль пять от входной двери звонит таксист, и Джо/зефина спускается вниз. Джо/зефина едет на бал.

Завтра вечером Джо/зефина примет еще дозу; в рабочие дни начальство требует, чтобы Джо/зефина была исключительно мужчиной.

 

VI

 

Переписание отвечающего за пол хромосомного кода Раджит всегда считал лишь незначительным побочным эффектом. Нобелевскую премию давали за лекарство против рака (перезагрузка, как выяснилось, излечивала большинство видов рака, но не все).

Для человека умного, Раджит оказался на удивление близоруким. Было кое‑что, что он не удосужился предвидеть. Например…

Что некоторые люди скорее умрут от рака, чем подвергнутся перемене пола.

Что католическая церковь выступит против химического триггера Раджита, к тому времени уже выброшенного на рынок под брэндовым названием «Перезагрузка», главным образом потому, что перемена пола заставляла тело женщины в процессе перезагрузки снова вбирать в себя плоть эмбриона, ведь мужчины не могут быть беременны. Против Раджита выступил еще ряд религиозных организаций, в основном исходя из Книги Бытия, главы первой, стих двадцать седьмой: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

Среди выступивших против Раджита были ислам, русская православная церковь, римско‑католическая церковь (за вычетом ряда раскольнических голосов), униатская церковь, ортодоксальный трек‑фэндом, ортодоксальный иудаизм, альянс фундаменталистов США.

К тем, кто выступил в поддержку применения метода Раджита по назначению квалифицированного врача, относились большинство буддистов, Церковь Святых Последнего дня, греческая православная церковь, церковь сайентологов, англиканская церковь (за вычетом ряда раскольнических голосов), нью‑йоркский трек‑фэндом, либеральный и реформированный иудаизм, американская коалиция нью‑эйдж.

Ни одна религиозная организация или доктрина поначалу не одобрила использования «Перезагрузки» для удовольствия или развлечения.

Хотя Раджит сознавал, что благодаря перезагрузке любые операции по перемене пола отойдут в прошлое, ему никогда не приходило в голову, что кто‑то может прибегнуть к ней из страсти, любопытства или ради эскапизма. Поэтому он не предвидел возникновения черного рынка «Перезагрузки» и сходных химических триггеров, равно как и того, что через пятнадцать лет после одобрения «Комиссией по продуктам питания и напиткам»[13]и появления его «Перезагрузки» в аптеках нелегальные продажи аналогов его детища (или, как они вскоре будут известны, «бутлегерских ребутов») более чем в десять раз превысят продажи героина и кокаина.

 

VII

 

В нескольких новокоммунистических государствах Восточной Европы владение «бутлегами» каралось смертной казнью в судебном порядке.

По слухам, в Таиланде и Монголии мальчиков насильно перезагружали в девочек, чтобы повысить их ценность как проституток.

Мальчиков перезагружали в девочек, девочек перезагружали в мальчиков: семьи экономили на чем могли ради одной‑единственной дозы. Старики, как и прежде, умирали от рака. Последовавший за тем кризис рождаемости не воспринимался как таковой до тех пор, пока не стало поздно, предложенные для его преодоления крайние меры оказались слишком сложными для введения и в свою очередь привели к революции.

По сообщениям международной правозащитной организации «Эмнисти Интернэшнл», в нескольких панарабских странах мужчин, которые не могли с легкостью продемонстрировать свою принадлежность к мужскому полу, иными словами, сбежавших из‑под паранджи женщин, бросали в тюрьмы, во многих случаях насиловали и убивали. Большинство арабских лидеров отрицали не только существование в их государствах подобного явления, но даже саму его возможность.

 

VIII

 

Раджиту — шестьдесят, когда в «Ньюйоркце» он читает, что слово «перемена» начало приобретать вторичное значение «глубочайшая непристойность» и «табу».

Школьники смущенно хихикают, натыкаясь на такие фразы «Мне нужно переменить обстановку», «Время перемен»[14]или на уроках литературы до двадцать первого века. На уроке английского языка в Норвиче возглас четырнадцатилетнего подростка «Аида на перемену!» был встречен непристойным гоготом.

Представитель Английского Королевского Общества написал послание в «Тайме», где сожалел об утрате для английского языка вполне нормального слова.

Несколько лет спустя подростка в Ситхэме судили за появление на публике в футболке с крупно отпечатанной надписью: «Я переменился».

 

IX

 

Джекки работает в «Бутонах», ночном клубе в западном Голливуде. Десятки, если не сотни таких Джекки есть в Лос‑Анджелесе, тысячи — в стране, сотни тысяч — в мире.

Одни работают на правительство, другие — на религиозные организации, третьи — в сфере бизнеса. В Нью‑Йорке, Лондоне и в Лос‑Анджелесе люди, подобные Джекки, стоят на входе в тех местах, куда ежедневно приходят толпы людей.

А делает Джекки вот что: смотрит на проходящих мимо и думает: «Рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь М; рожден М, теперь М; рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь Ж…»

В «натуральные дни» (для откровенно «непеременившихся») Джекки часто говорит: «Прошу прощения, сегодня вам нельзя». Такие, как Джекки, угадывают с девяносто семью процентами достоверности. Статья в «Сайнтифик Америкэн» указывала, что умение распознавать пол может передаваться по наследству, мол, такая способность существовала всегда, но до недавнего времени не являлась существенно необходимой для выживания.

На Джекки нападают на задней стоянке «Бутонов» под утро по дороге с работы. И когда каждый новый ботинок врезается или ударяет Джекки в лицо, в грудь или в пах, Джекки думает: «Рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь Ж; рождена Ж, теперь М; рожден М, теперь М…»

Когда Джекки выписывают из больницы (один глаз вообще ничего не видит; лицо и грудь превратились в единый громадный пурпурно‑зеленый синяк), дома на столе его ждет записка, присланная с огромным букетом экзотических цветов: Джекки ждут на работе.

Однако Джекки садится на скоростной поезд в Чикаго, а оттуда — на пассажирский до Канзас‑сити, и там остается: красит дома, чинит проводку, эти специальности он приобрел давным‑давно, — и назад никогда больше не возвращается.

 

X

 

Сейчас Раджиту за семьдесят. Он живет в Рио‑де‑Жанейро. Он достаточно богат, чтобы удовлетворить любой свой каприз, но сексом больше ни с кем не занимается. Из окна своей квартиры он на всех смотрит подозрительно, вглядывается в бронзовые тела на Копакабана и недоумевает.

Люди на пляже думают о нем не больше, чем подросток, у которого хламидии, думает про Александра Флеминга[15]. Большинство уверены, что Раджита давно уже нет в живых. Ни одному нет дела, жив он или мертв.

Выдвигалось предположение, что определенные разновидности рака развились или мутировали, чтобы устоять перед перезагрузкой. Многие бактериальные и вирусные заболевания перезагрузке не поддаются. Десяток даже процветает благодаря ей, а одно (штамм гонореи), согласно нынешней гипотезе, использует перезагрузку как путь переноса инфекции: первоначально пребывает в дорматном состоянии и становится заразным лишь тогда, когда исходные половые органы преобразуются в гениталии противоположного пола. Тем не менее средняя продолжительность жизни на Западе увеличивается.

Почему одни вольноперезагрузочники (как стали называть тех, кто прибегает к перезагрузке ради развлечения) стареют с нормальной скоростью, тогда как у других признаки старения как будто вообще не проявляются, до сих пор ставит ученых в тупик. Одни утверждают, что на самом деле вторая группа тоже стареет, но на клеточном уровне. Другие придерживаются мнения, что окончательные выводы делать еще рано и что никто ничего не знает наверняка.]

Перезагрузка не обращает процесс старения вспять; однако есть свидетельства, что в некоторых случаях она способна его остановить. Многие представители старшего поколения, до сих пор чуравшиеся перезагрузки ради удовольствия, начинают принимать таблетки регулярно, иными словами, вольно перезагружаться — причём вне зависимости от того, имеются ли у них для этого медицинские показания.

 

XI

 

Деньги теперь не «разменивают», а «берут мелочью», школьные «перемены» сменились «перекурами», говоря о погоде, замечают, что «небо приобрело другой цвет».

Процесс придания иной формы или облика теперь обычно называют «сдвигом».

 

XII

 

В своей рио‑де‑жанейрской квартире Раджит умирает от рака. Ему слегка за девяносто. Он никогда не пробовал «перезагрузку»; сама мысль об этом приводит его в ужас. Метастазы расползаются по костям его таза и семенным железам.

Он звонит в колокольчик. Короткое ожидание, пока сиделка выключает ежедневную «мыльную оперу», ставит чашку с кофе. Наконец она входит.

— Вывезите меня на воздух, — приказывает он сиделке. Голос у него хриплый.

Поначалу сиделка делает вид, что его не понимает. Он повторяет то же самое на плохом португальском. Сиделка качает головой.

Подтягиваясь на руках, он выбирается из кровати — съежившееся тело, ссутуленное настолько, что кажется почти горбатым, настолько худое, что, наверное, хватило бы порыва ветра, чтобы его сдуть, — и с трудом ковыляет к двери из квартиры.

Сиделка пытается его отговорить и терпит неудачу. Тогда она выходит с ним в коридор и держит под локоть, пока они ждут лифта. Он не выходил из квартиры вот уже два года. Даже до рака Раджит не выходил из квартиры. Он почти ослеп.

Сиделка выводит его на палящее солнце, переводит через дорогу, а оттуда на песок Копакабаны.

Люди на пляже пораженно смотрят на старика, лысого и разлагающегося, в древней пижаме, который озирается по сторонам выцветшими, некогда карими глазами поверх очков в темной оправе с толстыми, как бутылочное донышко, стеклами.

А он пораженно смотрит на них.

Они золотые и прекрасные. Кое‑кто спит на песке. Большинство наги или же щеголяют в таких купальных одеяниях, которые только подчеркивают и выпячивают их наготу.

И тут Раджит их узнает.

Позже, много позже снимают другую биоэпопею. В последней сцене старик падает на колени посреди пляжа, как он сделал это в реальной жизни, и из расстегнутого клапана на пижамных штанах капает кровь, пропитывая застиранный хлопок, темными пятнами пачкая мягкий песок. Он смотрит на них, переводит взгляд с одного на другого, и на его лице написано благоговение, точно на лице человека, который наконец научился глядеть прямо на солнце.

Умирая в окружении золотых людей, которые не были мужчинами, которые не были женщинами, он произнес лишь одно слово.

Он сказал:

— Ангелы.

И люди, смотрящие биоэпопею, столь же золотые, столь же прекрасные, как измененные люди на пляже, поняли, что это конец всему.

И тому миру, какой знал Раджит, это действительно был конец.

 

 

Дочь сов

 

Живший в семнадцатом веке коллекционер и историк Джон Обри — один из моих любимых писателей. Его произведения — крепкое варево наивности и эрудированности, забавных случаев, реминисценций и домыслов. Читая его книги, поневоле ощущаешь, как с тобой непосредственно через века говорит живой человек, причем человек исключительно приятный и интересный. Я долго искал подход к этому рассказу, и получавшееся меня никак не удовлетворяло. Тогда мне пришло в голову написать это в духе Обри.

 

 

Из книги «Предания язычества и иудаизма»

Обри, Джон. R. S. S.[16]действительный член Лондонского королевского общества содействия развитию естествознания, 1686 — 1687, стр. 262 — 263.

 

Эту историю мне рассказал мой друг Эдмунд Уайлд, эсквайр, которому ее поведал мистер Фаррингдон, а тот говорил, что и в его молодости она была не новой. Однажды ночью на церковной паперти города Димтон был оставлен младенец женского полу, и нашел его наутро пономарь. В ручонке девочка держала необычный предмет, a viz[17], погадку совы, а та, раскрошившись, обнаружила обычный состав погадки неясыти: кожу, зубы и мелкие косточки.

Боязливые суеверцы города сказали так: это дитя — дочь сов, и ее надо сжечь дотла, ибо рождена она не женщиной. Однако же умудренные и бывалые одержали верх, и младенца отнесли в монастырь (случилось то вскоре после папистских времен, и монастырь был заброшен, ибо горожане считали его прибежищем бесов и прочей нечисти, и премного сычей и неясытей, равно как и летучих мышей без счету, гнездились в колокольне), где оставили, и одна добрая женщина каждый день ходила в монастырь и кормила девочку и ее обихаживала.

 

Предсказывали, что девочка эта вскоре умрет, чего не случилось, а напротив, она год от года росла, пока не выросла в девушку четырнадцати годов. И стала она такой красавицей, каких свет не видывал, но дни и ночи проводила в высоких каменных стенах и ни одной живой души не видела, кроме доброй женщины, что ходила к ней каждое утро. Однажды в ярмарочный день эта добрая женщина слишком громко нахваливала пригожесть девушки и обмолвилась, что та нема и говорить не умеет, ибо никто ее тому не учил.

Мужчины Димтона, и седобородые, и безбородые, сошлись, говоря: если мы пойдем к ней, кто о сем узнает? (Под «пойдем» подразумевается, что они вознамерились учинить над ней насилие.)

И уговорились так: мужчины якобы отправятся вместе на охоту, когда луна будет полная, и когда настала такая ночь, тайком выбрались они из своих домов и сошлись у ворот монастыря, и мэр Димтона отпер калитку, и один за другим они зашли внутрь. Искали девушку и нашли ее в подвале, куда она схоронилась, испуганная шумом.

Дева оказалась даже пригожее, чем они слышали: волосы у нее были рыжие, что было диковиной, и окутывала ее только белая рубаха, и когда она их завидела, то сильно испугалась, ибо никогда прежде не видела мужчины, а только женщину, что приносила ей съестное, и она смотрела на них большими глазами и испускала слабые крики, точно молила их не чинить ей зла.

Но горожане Димтона только смеялись, ибо задумали недоброе и были злыми и жестокими нечестивцами, и подступили к ней в лунном свете.

Тогда девушка принялась пронзительно кричать и стенать, но это не отвратило их от злого замысла. Тут в зарешеченном оконце потемнело, и свет луны загородился, и послышался шум могучих крыльев, но мужчины сего не увидели, ибо думали лишь о бесчестном.

Добрым людям Димтона во сне слышались той ночью уханье, пронзительные крики и вой и виделись огромные птицы, а еще им привиделось, будто они обратились в малых мышей и крыс.

Наутро, когда взошло солнце, женщины рыскали по Димтону, везде и повсюду ища своих мужей и сыновей, и пришли в монастырь, и нашли на плитах подвала совиные погадки, а в этих погадках — волосы и пряжки, монеты и косточки, а еще охапки соломы на полу.

А мужчин Димтона более никто не видел. Однако еще сколько‑то лет после некоторые будто видели Деву в вышине, то на ветках самых высоких дубов, то на колокольнях и прочих таких. Было это всегда в сумерках или в ночные часы, и никто не мог поклясться, была она та самая девушка или же нет.

(Видели они белую фигуру, — но мистер Э. Уайлд не мог вспомнить в точности, говорилось ли, что она была одетой или нагой.)

Не знаю, где здесь истина, но история занимательная, и я ее привел.

 

Особое Шогготское

 

Прибывающего на ночном поезде из Лондона в Глазго пассажира будят около пяти утра. Безжалостно вырванный из сна, я, сойдя с поезда, отправился в ближайший отель. Я намеревался подойти к стойке портье, получить номер и еще поспать, пока никто не проснулся и не начал шуметь, а потом планировал остаться еще на несколько дней на конвенте научной фантастики, который проходил в этом отеле. Официально я освещал его для одной крупной газеты.

По пути через холл к стойке я миновал бар, совершенно пустой, если не считать погруженного в свои мысли озадаченного бармена и английского фэна по имени Джон Джарролд. Как почетному гостю конвента ему предоставили открытый счет в баре, который он и использовал, пока остальные спали.

Я остановился поговорить с Джоном и в результате до стойки так и не добрался. Следующие сорок восемь часов мы провели за болтовней, рассказыванием анекдотов и историй, а под утро следующего дня, когда бар снова начал пустеть, взялись с жаром громить все, что могли вспомнить из «Парней и красоток»[18].

В какой‑то момент в этом баре у меня состоялся разговор с ныне покойным Ричардом Эван‑сом, английским составителем сборников научной фантастики, и шесть лет спустя из этого разговора начало вырастать «Задверье».

Я уже не помню, ни почему мы с Джоном заговорили о Ктулху голосами Питера Кука и Дадли Мура[19], ни почему я вдруг решил прочесть Джону лекцию по стилистике Г. Ф. Лавкрафта. Полагаю, это было как‑то связано с недосыпанием.

Сейчас Джон Джарролд респектабельный составитель и оплот британского книгоиздания. Кое‑какие куски из середины этого рассказа зародились в том баре, пока мы с Джоном изображали Пита и Дада в роли монстров Г. Ф. Лавкрафта. А улестил меня превратить их в нечто связное составитель Майк Эшли.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.