Сделай Сам Свою Работу на 5

Что вызывает дивергенцию форм? 12 глава

В искусстве фотографии детальное изображение отдельного человеческого тела уже не столь редкое явление в рамках кон­кретного стилистического направления. Напротив, это трамплин, от которого обычно отталкивается фотография. Нормально сфо­кусированный снимок тела человека позволяет обнаружить все изъяны данной модели. Отсюда, в частности, то гнетущее впечат­ление, которое производят фотографии, снятые в лагерях нуди-


стов. Эта особенность фотографии ставит фотографа как худож­ника перед конкретным выбором. Он может выбрать данную фор­му и структуру и интерпретировать ее как результат взаимодей­ствия биологически «предполагаемого» типа и внешне выражен­ного морального износа материала. Прототипом такого подхода служит кожа на теле старого фермера или покрытая струпьями кора дерева, того подхода, который может дать весьма волную­щие образы повседневной жизни.

Но фотограф может также искать редкие образцы совершен­ного человеческого тела, такого, как пышущее здоровьем и силой тело молодой женщины, тренированное тело атлета, или, наконец, почти дематериализовавшаяся духовность старого мыслителя. Перед нами идеальные образы, похожие на своих двойников в живописи и скульптуре, однако, если принять во внимание раз­личие в средствах, у этих образов будут разные коннотации.

Фотодокументы — это не просто плод идеального воображе­ния, откликающегося на несовершенство мира грезами о красо­те. Это трофеи охотника, рыскающего в поисках чего-то необык­новенного в существующем мире, и обнаруживающего нечто по­трясающе красивое. Это все равно как если случайно напасть на настоящий большой бриллиант. Такими фотографиями художник передает сенсационные новости, говорящие о том, что в нашем мире тоже можно найти нечто исключительно приятное, причем именно в своем ближнем, а не в эйдосе Платона. Поэтому снимок фотографа запечатлен в особом смысле; вместо того, чтобы вы­звать у нас покорность и смирение, он вызывает чувство гордости.

Но фотограф может также захотеть преобразовать обычное в возвышенное, колдуя над светом, и тем самым стереть с образа нежелательные черты или скрыть их в темноте. При этом он мо­жет воспользоваться оптическими и химическими приемами для переиода образа в область графики. Однако и здесь вызванное у зрителя впечатление в принципе должно отличаться от образов, возникающих у него при разглядывании литографий или гравюр. Если перед нами такая фотография, то ее следует рассматривать и как хитроумную маскировку реальной фигуры, принадлежащей модели и в целом спрятанной от глаз, и как земную реальность, стоящую за таким изображением. Хотя, чтобы такая трансфор­мация оказалась успешной, фотограф должен обладать хорошим воображением, результат ее напоминает произведения японско­го искусства бонсаи — выращивания и аранжировки карликовых кустов и деревьев,— основной смысл которых ускользает от зри­теля, если тот не поддался очарованию этих подлинных творе­ний природы и не воспринял их как таковые.

Теперь я позволю себе остановиться и сказать несколько слов о натюрморте. Можно утверждать, что в живописи натюрморт —


это наиболее искусственный из всех жанров в том смысле, что во всех других «история» картины объясняет все, что в ней со­держится. Это относится и к портретам, и к пейзажам, жанровым сценам и даже к аллегориям, в то время как в натюрмортах гораздо чаще представлено расположение объектов, которое все­цело определяется требованиями композиции и ее символическим значением. В большинстве случаев в мире нельзя найти ничего, что было бы похоже на все эти аранжировки фруктов, бутылок, мертвой птицы и материи. Но в такой искусственности нет ничего неистинного, ибо живопись как художественное средство не обя­зана играть роль документа, говорящего исключительно правду.

В фотографии подобные примеры можно встретить лишь слу­чайно, они возникают под влиянием традиционной живописи. Од­нако всюду, где видны характерные признаки фотографии, на­тюрморт предстает как объективная фиксация фрагмента внеш­него мира, укомплектованного людьми для каких-то своих практических целей, как образец, на котором заметен отпечаток че­ловеческого присутствия. Или же на фотографии мы сталкиваем­ся с отражением живой природы в форме растения или живот­ного, где также, быть может, ощущается вмешательство челове­ка. Если композиция, созданная живописцем, раскрывает нам отдельный мир, замкнутый в своих пределах, то натюрморт, изо­браженный на фотографии, представляет собой слепок открытой части мира, продолжающейся во всех направлениях за границы изображения. И человек, который разглядывает фотографию с натюрмортом, вместо того, чтобы просто восхищаться изобре­тательностью мастера, действует как исследователь, беззастен­чиво вторгающийся во внутренний мир природы и человеческой дея­тельности, с любопытством всматривающийся в жизнь, которая оставляет на фотографии свой след, и пытающийся отыскать ключ к разгадке тайн природы.

Пройдя через огромную комбинацию возможностей, которые дает нам открытый мир, и острое чувство формы, которым об­ладает его автор, удачный фотоснимок появляется на свет в ходе активного взаимодействия модели с художником, обозначаемого с обозначающим. Неподатливость материала, с каким имеет дело фотограф, сопротивление модели, которая скорее предпочтет уме­реть, чем позволит фотографу грубо обращаться с ней, добиваясь от нее послушания, обычно приносит много неприятностей. Но Удачный союз фотографа с моделью, согласованность их харак­теров и взаимных потребностей всегда приносит великолепные Результаты.


ТЕХНОЛОГИЯ ИСКУССТВА — СТАРАЯ И НОВАЯ*

Вполне разумно и практически полезно было бы назвать не­сколько последних столетий нашей истории эрой технологии. На­чалом ее мы считаем время, когда на смену инструментам в старом значении этого слова пришли машины. Машины — это ин­струменты, которые в процессе производства более полагаются не на силу оперирующего ими человека, а напротив, сами пред­ставляют собой такую силу, которая обеспечивает движение про­цесса производства и в значительной мере управление им. Не­сомненно, что индустриализация принесла с собой фундаменталь­ные изменения в психологии, экономике и политике. Век техно­логии принес с собой массовое производство, скоростные перевозки, электрические генераторы света, тепла и холода. Значитель­ное количество ручного труда было заменено более быстрым и более точным заводским производством, и самые тесные связи человека с предметом своего труда и элементарными природными ресурсами оказались разорванными. Это дает полное основание отделить век технологии от предшествующих исторических пе­риодов. По тем же причинам вполне оправданны и поиски осо­бых культурных примет, отличающих нашу жизнь с ее современ­ной технологией, и анализ всех тех преимуществ и угроз, которые эта технология несет человеку, дорогим для него ценностям.

Однако ничто не ново под луной. Созданная человеком и для человека новая технология основывается на тех же принципах, ресурсах и потребностях, что и старая. Если мы переоцениваем те свойства, которые несет с собой новое, пытаясь примирить их со старыми общими положениями, если мы, так сказать, предо­ставляем новому исключительный кредит, то мы наверняка не­правильно понимаем его природу.

Рассмотрим, например, некогда модное утверждение, будто в нашей культуре линейность мышления связана непосредственно с изобретением печатного станка. Все дело, однако, в том, что секвенциальное мышление совсем не обязано было дожидаться появления Гутенберга. Так, письменная речь с самого начала бы­ла линейной. Между тем и такого расширительного толкования нашей точки зрения недостаточно: мы должны понять, что после­довательностная речь и письмо не причина, а следствие, проявле­ние линейности мышления. По всей вероятности, способность мыс­лить последовательно возникла на самых первых этапах разви­тия человечества, и мы не можем рассчитывать на то, что нам удастся вскрыть корни этого психологического явления, если мы

* Впервые очерк был опубликован в 1979 году в журнале «Technicum (School of Engineering, University of Michigan, Summer, 1979).


не изучим это древнейшее завоевание разума, которое, видимо, еще со времен Возрождения поддерживалось массовой печатной продукцией и, конечно, не является исключительным признаком современного периода развития культуры.

Как только мы начинаем рассматривать технологию в более
общем контексте отношения человека к орудиям труда, мы уже
не так однозначно реагируем на предвзятое отношение к маши­
нам— например, на страх перед ними, трогательное выражение
которого можно найти в одном из «Сонетов к Орфею» Рейнер
Мария Рильке. Этот сонет начинается словами: «Все достиженье
твое машина низложит». '

Машина, по словам Рильке, угрожает всему, что есть у чело­века; она вызывающе заявляет о своем «лидерстве» и не огра­ничивается послушанием. Не колеблясь она «отдает приказы, соз­дает, разрушает». Сочувственно относясь к этой жалобе, мы по­нимаем также, что рождение современной технологии в истории Запада совпало с эпохой романтизма и что в конфликте человека с машиной на ограниченности романтических представлений ле­жит вина не меньшая, чем на одностороннем характере действий самой машины.

В искусстве проблема внедрения новых технологий становит­ся особенно острой. И здесь также недостаточно показать, что новые инструменты, порожденные новой технологией, такие, как, например, фотография или компьютерная графика, отличаются от мануальных искусств. Необходимо еще знать, как все эти изобретения обращаются с вневременными инвариантами худо­жественного творчества. Существуют необходимые условия, без которых искусство не может быть искусством, и мы должны по­нять, что с этими условиями произойдет, когда старые задачи бу­дут решаться новыми средствами.

Если оглянуться назад и посмотреть, как складывалось отно­шение человека к орудиям своего труда, то можно увидеть, что вся целенаправленная человеческая деятельность создавалась ра­зумом и для разума и что первым инструментом, обслуживающим эту деятельность, было человеческое тело. Никакой психический концепт не способен породить материальное действие и форму непосредственно. Эта работа должна быть поручена телу, кото­рое, однако, вовсе не самое лучшее технологическое приспособ­ление. Например, даже если полностью исключить руку и соз­дать рисунок какого-нибудь объекта, записывая с помощью элек­троокулографа [1] движения глаз художника, мы будем весьма далеки от точной и полной материализации психического образа. В каком-то смысле вся проблема уже здесь. Физический инстру­мент, каковым является человеческое тело, дает нам средство, благодаря которому воспринимаемые разумом образы физически,


реально присутствуют. Однако, как и у всякого другого инстру­мента, выступающего в функции посредника и транслятора, у человеческого тела есть свои отличительные особенности. А от­личительные признаки, каковыми обладает всякий инструмент, неизбежно влияют на производимый им продукт.

Некоторые формальные свойства настолько хорошо соответ­ствуют инструменту, что как бы самопроизвольно следуют из него. Другие предполагают особые усилия, которые либо приво­дят к вымученным искусственным результатам, либо вообще ни к чему не приводят. Так, поскольку человеческая рука является основным инструментом, она естественным образом приспособле­на для изогнутых и кривых движений и для создания кривых форм. Именно прямолинейные движения предполагают особое управление не только, когда мы рисуем, но также когда водим смычком по скрипке или танцуем. Противоположная ситуация типична для ткацкого станка. У ткача не возникает никаких за­труднений, когда он имеет дело с прямыми формами, которые тянутся параллельно уточным нитям, но у этого станка свои правила: для кривых и диагональных стежков он должен изме­нить свою структуру. Искусный мастер знает, как ему следует согласовывать свой свободный замысел с особенностями инстру­мента.

Большинство инструментов хорошо приспособлены к геоме­трически определенным формам, в особенности к прямым и пря­моугольным. Между тем органические формы, как правило, био­морфны. Они сторонятся прямых линий и прямых углов и не подчиняются строгим математическим закономерностям. В своей, как иногда говорят «муравьиной неиндивидуальности», челове­ческая жизнь — это, в основном, взаимодействие приспосабли­вающегося организма с различными конфигурациями кубических форм, но такая жизнь может поразить нас своей безликостью. Реакцией на столь резкий контраст может быть уход городского жителя в неисчерпаемое многообразие природы, а недавний бунт архитекторов против точных и правильных высотных зданий так называемого международного стиля можно рассматривать как проявление неустойчивых связей человека с его технологически­ми продуктами.

Однако те же самые примеры говорят о том, что нам не сле­дует чересчур упрощать картину. В конце концов не кто иной, как сам человек выбрал все эти кубические формы и заставил машины помогать ему их строить. В архитектуре международный стиль возник в ответ на стремление к ясности, простоте и эф­фективности. Математически точные прямоугольные плиты, ку­бы, цилиндры и пирамиды представляют собой реальное вопло­щение одного из полюсов на шкале, где каждый предмет, орга-


нический или неорганический, находит место для своего типа формы. Пять правильных стереометрических тел, названные Пла­тоном в диалоге «Тимей» (IV, 55, 56) элементарными строитель­ными блоками всех существующих в этом мире вещей, служат превосходным напоминанием о нашем желании принять эти гео­метрические формы за проявление в своей основе простых за­конов природы, к которым могут быть сведены все более-сложные.

В истории искусств мы наблюдаем компромисс между эле­ментарными формами, построенными по достаточно простым за­конам, и сложными, предполагающими максимально утонченные-организационные способности со стороны нервной системы чело­века. Создается впечатление, что на протяжении своей историк разум был вынужден анализировать многие точки на шкале, ко­торые ведут от элементарных составляющих к их богатейшим комбинациям. Таким образом, когда в искусствах последних не­скольких поколений мы видим стремление к математически оп­ределенным формам, их появление недостаточно объяснять как реакцию или как продукт всей имевшейся в то время технологии. Напротив, саму технологию следует понимать как поворот в раз­витии человеческого разума к тому образу жизни, который ока­зывается близким некоторым нашим сегодняшним представле­ниям.

Отметим здесь также, что не все технические усовершенство­вания действуют на стиль своих изделий в одном и том же на­правлении. Фотография, например,— первая технологическая форма искусства в узко специальном понимании этого термина — делает чуть ли не прямо противоположное. Она уходит от эле­ментарных форм в сторону другого полюса — к сегодняшнему об­лику мира во всей его сложности. Западную цивилизацию не за­стали врасплох особые свойства фотокамеры. Абсолютно невер­но было бы утверждать, что фотография именно потому появи­лась в девятнадцатом веке, что в то время оптика камеры обскура) случайным образом удачно соединилась с открытием фоточув­ствительных химических веществ. Напротив, скорее мир был уже подготовлен к рождению фотографии, которая могла позволить ему осуществлять механически точную регистрацию событий. Фо­тография явилась тем желанным и долгожданным помощником в поисках реалистического стиля при создании образа, помощ­ником, которого западное искусство пыталось найти в течение ряда веков [2].

Пример с фотографией может помочь нам также осознать ту роль, которую играет технологическое обеспечение в отношениях между художником и внешней деятельностью. Решающим фак­тором для определения природы фотографического произведения

14S


оказывается не технологическое оборудование как таковое, а что оно с собой приносит, а именно: чисто механическое навязывание проективного образа физического мира. Однако такое навязыва­ние есть лишь наиболее радикальный шаг в длительной эволю­ции, начавшейся с того момента, когда у организмов стали раз­виваться глаза, благодаря которым они могли получать инфор­мацию о контексте, лежащем вне пределов досягаемости тел. В процессе зрительного восприятия оптическая информация пред­ставляет собой сырой материал, форму которому придает нерв­ная система. На сетчатке глаз возникают образы, и мозг обра­батывает их. Еще более косвенным является отношение худож­ника к тем визуальным представлениям, которые созданы его же нервной системой. Художник откликается на них, выдумывая свои собственные образы. Между тем в фотокамере визуально вос­принимаемый мир как бы сам навязывает свою проекцию изобра­зительному пространству. Он сам становится важным компонен­том изображения, а это все равно что сказать, что инструмент, лежащий на полпути между миром и человеком, составляет часть окружающей среды, являясь продолжением человека.

Здесь на меня оказало влияние поразительное замечание, ко­торое я обнаружил в статье компьютерного художника из Кали­форнии Кристофера Уильяма Тайлера [5, с. 88]. Он пишет, что «одна из тенденций, свойственных современному искусству, за­ключается в том, чтобы выбрать из окружающей действительно­сти объекты, имеющие значение для художника, а не создавать образы из царапин на чистом полотне». Далее он отмечает: «Ин­струменты, которые считаются орудиями труда художника и на­ходятся в его распоряжении, становятся частью мира, художест­венно воспроизводимого искусством». Обобщая, мы приходим к мысли, что проблема не столько касается отношения художника к своим инструментам, сколько отношения понятийного сознания к возможностям и ограничениям, свойственным окружающей действительности. Изобрести новый инструмент означает изме­нить окружающий мир. Если отождествить человека с его ра­зумом, то тело человека окажется не только основным его ору­дием, но и ближайшим соседом во внешнем мире. При этом граница может быть проведена в любом месте.

При изучении искусств встает вопрос, до какой степени зри­телю следует опираться на внешние факторы, если он хочет пра­вильно понять тот или иной вид искусства. Вопрос этот, конечно, имеет отношение и к фотографии. Ее можно понять и оценить лишь тогда, когда зритель признает вклад оптической проекции (см. об этом в очерке «О природе фотографии», помещенном в настоящей книге). Свою истинную ценность фотография обнару­живает, только если представить ее как результат взаимодейст-


вия оптической проекции окружающей среды с человеческим моз­гом, обрабатывающим полученные образы. При этом эстетическое значение фотографии зависит от того, насколько успешным бу­дет это взаимодействие. То же самое верно и для других техни­ческих средств записи, таких, как фотокопирование или литье гипсовых или пластмассовых форм. Хотя мы с должным уваже­нием относимся к документальной ценности механического репро­дуцирования, скажем, к созданию посмертных масок человече­ского лица, у нас есть основания возражать против отливки те­ла, когда оно представлено как скульптура.

В меньшей степени это верно для основных геометрических форм, на которые я уже ссылался выше. Эти формы не только сами могут, соединяясь, образовывать инструменты, они также, будучи важнейшими продуктами творчества разума, могут, хо­тя это не обязательно, полагаться на помощь инструментов. Гон­чарный круг или токарный станок придают объекту математически строгую круглую форму в плоскости вращения, но в других плоскостях мастер может придавать объектам произвольные, «сво­бодные» формы, не подчиняющиеся какой-либо математической закономерности. Для оценки обыкновенной керамической вазы надо, по крайней мере интуитивно, понять, как связаны между собой строго круглая форма в горизонтальном измерении вазы со свободной формой в вертикальном. При этом вовсе не обяза­тельно (хотя в ряде случаев, возможно, это и полезно) относить первую к результатам работы технологических инструментов, а вторую считать порождением глаз и рук мастера.

Особо подчеркнем, что использование механического инстру­мента и понимание зрителем того, что в работе был применен именно такой инструмент, обостряет противоречие между геоме­трической правильностью формы и свободой замысла. Условие, в соответствии с которым форма должна быть строго круглой, является ограничением, которое художник накладывает на свое визуальное воображение, а гончарный круг является тем техно­логическим устройством, которое дает возможность абсолютно строго следовать данному ограничению,

Полезно осознать, что навязывание рациональных, т. е. ин­теллектуально определимых, форм такими орудиями, как токар­ный станок, круг, рубанок, пила, линейка пли чертежный цир­куль, во многом напоминает интеллектуальные ограничения, при­нимаемые художниками и архитекторами независимо от каких бы то ни было инструментов, например, когда они опираются на модульные пропорции, золотое сечение или иные соотношения. В литературе мы можем указать на правила образования таких форм, как сонет или хокку, а также на использование Данте символики числа три в композиции «Божественной комедии».


И воронкообразная пропасть Ада, и огромная, конической фор­тун гора Чистилища, и концентрические галереи ангелов и греш­ников были выстроены с помощью инженеров. Еще более оче­виден пример с музыкой. Здесь разум повсеместно жаждет ра­ционализации формы, и сам, когда это необходимо, создает ин­струменты для ее достижения.

В этой связи полезно обратиться к компьютерной графике. Компьютер — это управляемое устройство и как таково часто оши­бочно сравнивалось с человеческим мозгом. Он отличается от мозга по крайней мере в двух важных отношениях. Во-первых, сам по себе компьютер не способен ничего изобрести, а лишь выполняет предписываемые ему команды. Правда, он может соз­давать такие комбинации, которые не доступны никакому мозгу, и производить на свет такие редкие рисунки, которые приводят художников в восторг и помогают им в работе. Однако ни со­четания символов, ни случайное поведение не равносильны от­крытию или даже просто размышлению. Во-вторых, компьютер отличается от мозга тем, что он не может организовывать дан­ные на практике или в гештальт-процессе. Эта способность явля­ется привилегией восприятия человека и потому входит в арсенал средств художника. Компьютеры, какими мы их знаем сегодня, производят графические образы исходя из комбинаций фиксиро­ванных элементов. Они получают информацию, выраженную в битах, и создают только такие изображения и формы, простран­ственные отношения в которых сводимы к формулам, по которым они были построены. Следовательно, техника компьютерной гра­фики приспособлена в основном к построению геометрических орнаментов. Это счастливая находка для ткачих и дизайнеров тканей и обоев, поскольку теперь не только вся скучная и моно­тонная часть работы выполняется на компьютерах, но также бла­годаря тому, что компьютер способен воспроизвести все допу­стимые комбинации из данного множества элементов, дизайнер получает возможность неограниченного выбора тем для своих ри­сунков. Однако вместе с тем отдельные виды компьютерной гра­фики, представленные как произведения искусства, слишком часто болезненно напоминают нам о елочных украшениях или о маминых крестиком вышитых изделиях. В таких работах мы нередко ощущаем трогательное несоответствие между сложностью реализованной на компьютере программы и простотой построен­ных зрительных образов.

Если результат всецело определяется компьютерной программой, то не удивительно, что он вызывает разочарование. В каж­дом виде искусства такая же сухость свойственна некоторым произведениям так называемого минимального, или концептуаль­ного, искусства, порожденным целиком интеллектуальным из-

!48


мерением. В поисках количественных соотношений, которые по­зволили бы открыть секрет красоты, художников вело за собой убеждение, что как только счастливая формула будет найдена, за ней последует совершенная композиция. Однако это не более чем иллюзия. Где бы ни проводились подобного рода измерения, их назначение состоит в том, чтобы придать предписываемым ин­туицией связям простую точность. Это верно, в частности, по отношению к симметрии, и только врожденное чувство чистой формы и дизайна позволило Ле Корбюзье применить в своих конструкциях модулеры*.

Хорошо развитое чутье искусного художника заставляет его понять, что несомненное господство сил разума приводит к бед­ности и скуке. В удачных произведениях компьютерной графики все элементы независимо от своего происхождения вполне со­ответствуют визуальной модели, где композиционный порядок и самобытность очевидны, но не сводятся к сумме элементов, ко­торые, видимо, и вызвали появление на свет всех этих произ­ведений.

Когда дизайном управляет интуиция, технологически создан­ные формы могут очаровывать зрителей и обогащать художест­венное высказывание. Особенно это касается тех искусств, в ко­торых геометрически простые формы, такие, как квадраты, круги и даже прямые линии, входят в изобразительные композиции. Примером такого искусства служит современная абстрактная живопись, скульптура и, конечно, архитектура и конструирование мебели. Антагонистическое взаимодействие рационально опреде­ленных элементов и неуловимой свободы интуитивного понима­ния символически отражается в двойственном характере разума. Оно также символизирует продуктивные связи человека с при­родой и с его же собственным рационализированным миром.

Хорошим примером является использование типографских эле­ментов в так называемой конкретной поэзии (см. выше очерк «Язык, образ и конкретная поэзия»). В этой недавно возникшей отрасли графики буквы и числа соединяются в визуально значи­мые композиции. И здесь снова наиболее успешные результаты достигаются тогда, когда печатные формы организованы в соот­ветствии с интуитивным воображением. Те же образы, которые ограничены обычными горизонтальными и вертикальными рядами и столбцами или несколькими правильными расстояниями,

* Модулеры — что созданные выдающимся французским художником, ар­хитектором и дизайнером Ле Корбюзье стандартные единицы, которые он ис­пользовал в архитектуре и дизайне. Особо широкую известность получили его стандартные единицы мебели, впервые появившиеся на Международной вы­ставке декоративного искусства в Париже в 1925 году. Стандартные единицы Относятся к «свободным» формам. (Прим. перев.).


обычно не интересны. Однако сама техника конкретной поэзии тоже терпит неудачу, когда буквы или числа выглядят нарисо­ванными от руки. Чтобы контраст между напечатанным и на­рисованным был ярко выраженным, нужна четкость и совершен­ство печатного шрифта. В этой связи стоит также упомянуть, что в век технологии поиски в современной живописи и скульп­туре наиболее убедительны тогда, когда актуальные образцы машинного творчества используются в коллажах, коллекциях или конструкциях objets trouvés. В то же время изобразительная имитация технологических форм, например, в цилиндрических фигурах на картинах Фернана Леже, редко отличается от ис­кусного притворства.

Что же касается искусства, то его конечной целью и послед­ним судьей остается перцептуальный опыт человека. Трезвое пре­достережение по этому поводу еще полвека тому назад высказал один из наиболее авторитетных первооткрывателей технологиче­ского искусства Ласло Мохой-Надь. В своей книге «От мате­риала к архитектуре» он писал: «С древнейших времен люди пы­тались найти формулы, описывающие законы разложения ин­туитивных оценок образов на отдельные элементы, допускающие научное обращение. Раз за разом предпринимались попытки оп­ределить каноны, которые бы гарантировали достижение гармо­нических результатов в той или иной области искусства. Мы весьма скептически оцениваем возможность построения такого учения о гармонии и не верим, что произведения искусства можно создавать чисто механическим путем. Мы знаем теперь, что гар­мония заключается не в эстетической формуле, а в органичном и свободном функционировании любого живого существа. По­этому знание некоторого типа канона куда менее важно, чем ис­тинное равновесное состояние человека. Такой подход к произ­ведению искусства почти равносилен утверждению, что эстети­ческий объект наделяется сбалансированной гармоничной формой и истинным значением. После того, как это произошло, произ­ведение само по себе занимает органичное и законное место в ря­ду других эстетических объектов» [3, с. 188].

В заключение мне бы хотелось еще раз обратиться к так на­зываемым прикладным искусствам, где очень часто и весьма ус­пешно применяются различные технологические усовершенство­вания. Здесь, например, постоянно используются геометрически простые, интеллектуально определимые формы, которые в изящ­ных искусствах встречаются скорее как исключение. Очевидно, что это объясняется практическими соображениями. Так, прямо­угольная форма зданий обеспечивает им наибольшую безопас­ность. Стол, стул или ваза обладают устойчивостью благодаря симметрии. Если у цилиндра и его поршня поверхности не аб-


солютно гладкие или неправильной формы, то они не подходят друг к другу. Простые формы легко чистить, измерять, склады­вать в одну кучу, и именно их легче всего создавать с помощью инструментов и машин, поскольку инструменты и машины сами наилучшим образом функционируют тогда, когда они построены из простых форм. Инструменты и машины изготавливают объек­ты, похожие на них самих, и что пригодно для функционирования и действенности воспроизводящего механизма, годится и для функционирования воспроизведенного изделия.

Все природные или созданные человеком продукты не только выполняют определенные функции, они также принимают уча­стие в создании художественного выражения. Часто отмечалось, что хорошо сконструированные машины красивы. Почему мы охотно принимаем геометрически простые, интеллектуально оп­ределимые формы в прикладных областях искусства, но отрицаем их преимущество в изобразительных искусствах? Причина, заклю­чается, по-видимому, в том, что картина или скульптура — а так­же музыкальное сочинение —должны во всей своей полноте пред­ставлять и объяснять различные стороны человеческого опыта. Если предлагаемый ими образ односторонен, то своей задачи они не решают. О каждой работе художника или скульптора, кото­рые мы видим в наших музеях, о каждом музыкальном произ­ведении, исполняемом на концерте, можно сказать, что все они образуют законченный и замкнутый мир. При этом они либо отделены от более широкого контекста действительности, кото­рую представляют и в которой обитают вместе с нами, либо за­нимают в этом контексте центральное место, что дает полноту образа.



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.