Сделай Сам Свою Работу на 5

ОПРИЧНЫЙ ПОХОД НА СЕВЕРНУЮ РУСЬ 12 глава

Для постройки Опричного двора — главной политической резиденции государева «удела» — было снесено множество зданий на Неглинной, напротив Кремля. Московский опричный дворец располагался в том месте, где соединяются улицы Воздвиженка и Моховая; точно определил его положение дореволюционный историк И. Е. Забелин[212].

Все квадратное в плане пространство, отданное под постройку, было окружено высокой стеной с тремя воротами. На сажень она состояла из тесаного камня и еще на две сажени — из кирпича. Рядом с дворцом располагались, по всей видимости, казармы опричной стражи («особый лагерь» в не очень точном переводе по Шлихтингу). Видимо, общая численность московского опричного отряда, охранявшего царя, составляла 500 человек. Северные ворота играли роль «парадных». По свидетельству Генриха Штадена, они были окованы железными полосами и покрыты оловом. Сторожил их засов, закрепленный на двух мощных бревнах, глубоко врытых в землю. Украшением ворот служили два «резных разрисованных льва» (вместо глаз у них были вставлены зеркала), а также черный деревянный двуглавый орел с распростертыми крыльями, обращенный «в сторону земщины». На шпилях трех главных палат также красовались орлы, повернутые к земщине. Опричный дворец был надолго обеспечен всем необходимым, значительную часть его территории занимали хозяйственные постройки: поварни, погреба, хлебни и мыльни; «над погребами были сверху надстроены большие сараи с каменными подпорами из досок, прозрачно прорезанных в виде листвы…». Поскольку строительство производилось на сыром месте, двор пришлось засыпать песком «на локоть в вышину». Даже церковь поставили на сваях. Главная палата стояла напротив восточных ворот, в нее можно было войти по двум лестницам (крылечкам). Перед лестницами высился помост, «…подобный четырехугольному столу; на него всходил великий князь, чтобы сесть на коня или слезть с него. Эти лестницы поддерживались двумя столбами, на них покоилась крыша и стропила. Столбы и свод украшены были резьбой под листву. Переход шел кругом всех покоев и до стен. Этим переходом великий князь мог пройти сверху от покоев по стенам в церковь, которая стояла на восток перед двором, вне ограды…»[213].



Помимо московского Опричного двора в разное время строились иные царские резиденции: в Старице, Вологде, Новгороде. На территории Александровской слободы опричный дворец стали воздвигать, по всей видимости, одновременно или вскоре после московского[214]. Туда Иван Васильевич переехал из Москвы не ранее второй половины 1568 года и не позднее марта 1569 года. В московском дворце Иван IV провел относительно немного времени. Зато Александровская слобода, а позднее Старица на долгие годы становились настоящими «дублерами» русской столицы. Часть сооружений опричной поры сохранилась там до наших дней.

Палаты видных опричников возводились по соседству с резиденциями Ивана IV — как в Москве, так и в Александровской слободе.

Опричные владения в Москве располагались компактно. Это широкая полоса старинных улиц, идущая от Кремля и Большой Никитской к югу и юго-западу; доходит она до Новодевичьего монастыря, занимая значительную часть той петли, которую делает Москва-река между нынешними Смоленской и Пречистенской набережными. Улица Волхонка и Чертолье оказались в ядре опричной Москвы, от них до Опричного двора Ивана Грозного — совсем недалеко. Теоретически здесь могли находиться палаты Скуратовых-Бельских.

Но так ли было на самом деле?

Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский действительно погиб на ливонском фронте, но не в 1570-м (как у Сытина), а в 1573 году. Похоронен он, по свидетельствам источников, на территории Иосифо-Волоцкого монастыря, а не в Москве. И сам царь, и семейство Скуратовых-Бельских делали большие вклады на помин его души именно в Иосифо-Волоцкую обитель. Там же, с большой долей вероятности, принял монашеский постриг брат Малюты Неждан, получивший во крещении имя Иван. Если где-то и существовал семейный склеп Скуратовых-Бельских, то, вернее всего, именно там.

В распоряжении науки нет никаких известий, доказывающих, что монаршего любимца перезахоронили — скажем, по просьбе родни.

Что ж, возможно, речь идет о каком-то родственнике Малюты, принявшем смерть за отечество. Как минимум двое Скуратовых, помимо самого Григория Лукьяновича, действительно приняли воинскую смерть. Это некие Федор и Владимир Скуратовы. Но первый из них погиб в 1578 году. Следовательно, речь может идти о втором. Владимир Скуратов, судя по тому, как расположено его имя в синодике кремлевского Архангельского собора, скорее всего, погиб в 1550-х или начале 1560-х. Однако точную дату установить по синодику невозможно. 1570-е годы — допустимы.

Таким образом, где-то близ Антипьевской церкви родовое гнездо Скуратовых действительно могло располагаться.

Но именно «могло», а не «мы точно знаем, что располагалось». В XVI веке жил некий Иван Скурат Хлопов, не имеющий к роду Малюты никакого отношения. А Дмитрий Федорович Скуратов, очень похоже, был его родней, а не отпрыском семейства Бельских…

Тайну сию открыла бы, наверное, могильная плита, упомянутая у П. В. Сытина. Однако автору этих строк не удалось отыскать ее в московских музеях.

Собрание древних надгробий в Музее истории Москвы изучил крупный специалист по некрополю допетровской Москвы С. Ю. Шокарев. Малютиного могильного памятника он там не обнаружил[215]. Мнение С. Ю. Шокарева, высказанное автору этих строк в порядке консультации, содержит изрядную долю скепсиса. В частности, он говорит: «Информацию о захоронении Малюты Скуратова в церкви Похвалы Богородицы на Чертолье, о существовании там его “палат” и подземного хода под Москвой-рекой я встречал в разных не очень авторитетных сочинениях… Думаю, мы имеем дело с московской легендой. Созвучие слов “Чертолье” и “черт” создало за этой местностью славу своеобразного инфернального места, потому московское предание и поместило здесь место жительства Малюты». Что ж, это очень похоже на правду. От газетной сенсации до легенды, которую распространяют экскурсоводы и публицисты, совсем недалеко…

Вернемся к заметке из «Вечерней Москвы». В ней четко сказано: археологические находки, сделанные при строительстве Дворца Советов, «…будут переданы в Исторический музей». Коллекцией могильных плит Государственного исторического музея занимался блистательный специалист по эпиграфике В. Б. Гиршберг. Но в фундаментальном своде такого рода памятников, созданном трудами В. Б. Гиршберга, надпись на этой могильной плите отсутствует[216].

Не упоминается она и в научных публикациях, касающихся работы археологов на новостройках 1930-х годов. В ту пору «археологическая лихорадка» охватила строительные организации Москвы. Много рушила тогда советская власть на территории древней столицы, много строила нового. А значит, приходилось на протяжении многих лет копать, копать и копать, обнажая подземные потроха города. Как вспоминал через много лет знаменитый археолог А. В. Арциховский, в те годы «…на каждой шахте и дистанции, в каждом участке были “археологические корреспонденты” из рабочей среды, собиравшие находки и вызывавшие, когда надо, археологов. Показательно, что, например, при находках древних надписей рабочие не отпускали с места находки археолога до тех пор, пока он не прочитает надпись. Бежали за горячей водой, мыли плиту, а потом люди, отрабатывавшие свою смену, становились в кружок и ждали, пока будет прочитана надпись (ждать приходилось иногда очень долго, если попадалась сложная вязь). А затем охотно и дружно двигали эти тридцатипудовые плиты»[217]. Тут виден неподдельный энтузиазм, интерес рабочего человека к родной старине. Что ж худого? По большому счету, ничего. Однако подобная атмосфера создает ожидание сенсации, и порой сенсация выпархивает из ничего… Тот же Арциховский, перечисляя важнейшие находки, сделанные в годы первометростроевской эпопеи на землях Москвы, приводит примеры древних могильных плит[218]. Но отчего-то и среди них не упомянута та самая — скуратовская.

Возможно, этот каменный документ был утрачен. Еще вероятнее, он явился плодом журналистской ошибки.

Нетрудно представить себе забавную ситуацию: в газету позвонили со стройки и взволнованным голосом сообщили о «чрезвычайно интересных находках». Редакция, заинтересовавшись, выслала своего человека. Тот нашел среди метростроевцев археолога и потребовал рассказать о подземных сокровищах самым понятным языком, без ученой терминологии. Вполуха слушая усталого специалиста, которого долго «не отпускали рабочие», корреспондент запомнил его объяснения отрывочно, а потом истолковал их по-своему. Ученый формулировал академически осторожно: «Обнаружено захоронение, которое напоминает фамильный склеп. В более высоких слоях — следы кладбища, фрагменты надгробных плит, встречаются краткие надписи… Место это древнее, можно сказать, знаменитое. Не столь далеко отсюда в XVI веке стоял Опричный двор Ивана Грозного. Рядом с ним селились опричники, среди них, вероятно, и знаменитый царский любимец Малюта Скуратов, убитый на Ливонской войне в 1573 году». Казалось бы, ничего антинаучного не сказано и не сделано никаких фантастических допущений… Журналист ухватил «самое главное»: «Сенсация! Склеп самого Малюты Скуратова! Могильная плита любимого царского опричника!» На следующий день археолог, усмехаясь, прочитал заметку в «Вечёрке». Вот чудеса! Он-то после двух часов каторжных усилий с трудом разобрал на осколке надгробия только два слова: «Убиен… Васильев» (такая плита действительно была найдена на Метрострое). И ему всего-навсего хотелось быть понятным… даже для писаки из газеты.

В правдоподобии такой версии автора этих строк убеждают с полдюжины интервью, в разное время взятых у него представителями прессы и «пересказанных» ими «в популярном стиле» с разной степенью потери смысла. В том числе и здравого…

Кроме того, никогда, ни при каких обстоятельствах не стали бы в подобных словах составлять текст, выбитый, по словам журналиста, на дворянском надгробии XVI века. «Здесь погребен Малюта Скуратов, 1573 г.»… Немыслимое дело! Прежде всего, указали бы дату в летосчислении от Сотворения мира, как это было принято четыре с половиной столетия назад, а не от Рождества Христова, как делают сейчас. И, конечно, вытесали бы не прозвище, а имя, полученное покойным при крещении. Концы тут явно не сходятся с концами. Между тем историкам известно великое множество надписей на могильных плитах XVI века — есть с чем сравнивать. Таких надписей — ни одной.

В сухом остатке: весьма сомнительно, что надгробие с именем «любимого опричника» вообще когда-либо существовало в Москве.

Но, может быть, новая волна археологических раскопок прольет когда-нибудь свет на московский период в судьбе Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского. Во всяком случае, точку в странной истории с «Малютиными палатами» ставить пока рано…

 

 

* * *

 

Малюта — печальный парадокс русской истории. Изо всей его жизни скудные свидетельства источников едва-едва высвечивают последние пять лет. В конце 1567 года Григорий Лукьянович всплывает на поверхность истории из мутных глубин анонимности. В самом начале 1573 года он гибнет. Известий о его судьбе — ничтожно мало. Добрую половину истории опричнины он не имел там особенного влияния. Лишь на протяжении последних трех лет ее существования Малюта играл видную роль. Тогда он и сделался «первым в курятнике» — на недолгий срок.

Но… именно его запомнили современники и потомки. Именно с его именем — помимо имени самого царя, разумеется, — поколение за поколением связывает опричнину. Именно он стал в массовой исторической памяти лицом опричного уклада. Не Басманов, не Вяземский и подавно не Безнин, а тот, кто дальше всех пошел в нравственном падении, тот, кто более всех прочих утратил образ Божий, содержащийся в душе каждого человека.

Историк В. Б. Кобрин приводит один показательный факт: «Через сотни лет после опричнины в разных концах страны записывали у неграмотных крестьян-сказителей “Песню о гневе Грозного царя на сына”. В последнем академическом издании “Исторические песни XIII–VI веков”… приведен 61 вариант этого произведения, и всюду главный палач — это Малюта. С радостью мастерового, стосковавшегося по любимому ремеслу, песенный Малюта принимает приказ казнить царского сына: “Ай же Грозный царь Иван Васильевич! А моя-то работушка ко мне пришла!”»[219]. В народном сознании прозвище «Малюта» и ремесло палача срослись нерасторжимо. Григорий Лукьянович не причастен к гибели царевича Ивана Ивановича. Но народ уверен: если там, наверху, случилось злодеяние, если государев сын осужден на злую смерть, то уж без Малюты такое дело обойтись не могло! И Малюта выведен не только заплечных дел мастером, но еще и клеветником, возжелавшим очернить царевича перед отцом…

Наверное, можно в этом усмотреть высшую волю.

Ведь человеку надо было очень стараться, чтобы за столь незначительное время приобрести столь громкую славу великого душегуба. А если система позволила ему добыть эту славу, значит, совершенно правильно великий душегуб стал ее живым символом.

Народ наш умеет из всего извлекать самую суть.

 

«ХУДОРОДНЫЕ» VS АРИСТОКРАТЫ

 

В XVI веке на Руси происходила борьба между древними родовыми устоями, пронизывавшими всю жизнь общества, и государственным интересом, тяготевшим не к роду, а к службе. Начало служилое, намертво прикрепленное к монарху, его милостям и опалам, его высоким помыслам и ничтожным капризам, худо согласовывалось со старинным дружинным бытом, жившим в крови нашей знати. Государи московские желали править единодержавно, возвышаясь над обществом, подчиняясь одним лишь заповедям Христовой веры, но не каким-нибудь обязательствам законодательного или семейного свойства.

Жизнь Московской Руси, постепенно собиравшей из крошева малых княжеств и вечевых республик великое Царство, была пестра, сложна. Великий князь Московский подчинялся многим древним обычаям. Землей своею он владел вместе с родом, с семейством. Ближайшая родня его имела широкие права на полусамостоятельный политический быт в своих уделах, являвшихся отдельными частями громадной «семейной вотчины». Удельный мятеж мог свалить великого князя с престола или, во всяком случае, крепко испортить его планы… Очень медленно, очень трудно умирало представление о коллективном, «семейном» правлении землей. Чудо, что Московское княжество не развалилось на отдельные государственные образования! Бояре при дворе великого князя когда-то назывались «старшей дружиной» и могли покидать своего князя, если видели, что оставила «вождя воинов» удача, что утратил он искусство побеждать врагов. Осознав слабость правителя, дружинники принимались оглядываться в поисках нового вождя, отмеченного счастьем и высоким воинским умением. А когда переходили к нему, то ничуть не стеснялись долгом в отношении прежнего господаря. И боярские семейства XV–XVI веков отлично помнили древнее свое право: уйти в другую «дружину», если потребуется. Спорный вопрос заключался лишь в том, кому достанутся земли, с которых боярин служил предыдущему князю. Но если право на них отстоять не удастся, то… новый правитель пожалует что-либо взамен. Так мыслили потомки «старшей дружины» при дворе Дмитрия Донского, Василия Темного, Ивана Великого. Дружинное мировидение это перешло, хотя бы отчасти, и в эпоху Ивана Грозного.

Ну а князья, оказывавшиеся при дворе московских монархов, очень хорошо помнили: Русь — коллективное владение огромного, разветвившегося рода Рюрика. За исключением западных ее областей: там — «вотчина» огромного, разветвившегося рода Гедимина. И как потомки Рюрика или Гедимина все они имели древнее право на частицу этих владений. Малую ли, большую ли, но — принадлежащую именно по праву крови по праву рождения.

Многие княжеские роды, ко временам Ивана Грозного утратившие роль самостоятельных правителей, еще в XV веке правили в богатых уделах, а то и больших независимых княжествах. О XIV веке и говорить нечего — те же Шуйские, например, происходили от суздальско-нижегородских князей, создавших колоссальную державу и даже отбиравших время от времени у Москвы великое княжение Владимирское! Никто ничего не забыл. Предки водили в бой собственные армии, сами решали вопросы дипломатии, чеканили свою монету, издавали новые законы для подвластных им земель…

А Ванька московский пришел и всё забрал!

О, как хорошо, кабы вернулась благословенная старина…

Но благословенная старина сменилась реальностью Московского государства. И монархи всея Руси крутенько обходились со своей родней. Власть над землей они с боем, с натугою, а всё же забрали у рода Калитичей и присвоили себе. В боярах больше не видели они вольных дружинников, но лишь служильцев своих. Противны были им вздохи «княжат» о прежней вольности. Зато на землях громадного Московского государства не лютовали татары, границы его оказались под надежной охраной от любых злых пришельцев, а кровавые междоусобия, раньше происходившие столь часто, ушли в прошлое.

Какую пришлось заплатить за это цену?

Вся древняя знать, сильные люди, по жилам которых бежала кровь государей и слуг их, великих воинов, оказалась в утеснении.

Какая доля ей оставалась?

Бороться за то, чтобы «право крови», «право рода» принесло ей иные блага. Ушло «семейное правление» землей? Ушла возможность быть самостоятельными державцами? Ушла возможность «дружинного перехода»? Так пусть же великий государь московский навеки закрепит право на большие чины и высокие должности у трона своего — тем, кто всё это потерял!

И государи московские какое-то время признавали: да, древняя аристократия на многое имеет привилегию. А не признали бы, так пришлось бы кроить и перешивать державу после страшных мятежей, которые, надо полагать, устрашающей волной прокатились бы по всей России.

Новый порядок медленно, очень медленно перемалывал старые обычаи. Порой он отступал — как в малолетство Ивана IV, — но впоследствии, так или иначе, восстанавливался. Удельная, дружинная старина уходила в прошлое.

У древних аристократических привилегий могло быть два маршрута.

Либо русской служилой знати удалось бы их упрочить, зафиксировать законодательно (и такие попытки предпринимались не раз), — тогда Россия превратилась бы во вторую Речь Посполитую и соседи разделили бы ее между собой, как поступили в XVIII веке с настоящей Речью Посполитой Россия, Пруссия и Австрия.

Либо они постепенно превратились бы в анахранизм, отмерли бы в течение нескольких поколений, лишь только память о временах удельной Руси стерлась бы в умах.

В конечном итоге реальностью станет второе. На протяжении XVII века, особенно после Великой смуты, наша знать, теряя виднейших своих представителей, понемногу сдавала позиции. Сильный удар нанесла ей отмена местничества, произошедшая при царе Федоре Алексеевиче.

Служба теснила род. Способности и заслуги неспешно одолевали «отечество». Процесс этот шел крайне медленно не только из-за бешеных амбиций аристократии. Нет. Дело еще и в том, что сама русская аристократия XV–XVII столетий была плодородной почвой для руководителей отличного качества. Знатного человека с детства учили управлять людьми, воевать, рассчитывать тактические и стратегические последствия своих действий. Ему оставалось выучиться служить… но именно это умение давалось с большим трудом. Аристократ понимал, как приносить победы на ратном поле, знал, как вершить дела в многолюдных городах и обширных областях, освоил навык правильного суда, но… гордыня мешала ему склонять жесткую выю перед государем.

Между тем ниже аристократии плескалось море незнатных служильцев, жаждавших возвышения и готовых при всяком случае отдать земной поклон монарху, а если надо, то и встать перед ним на колени. Этих кровь возвысить не могла — только служба! Но долгое время они не могли соперничать с аристократией по «качеству» своему. Они ведь не располагали ни опытом, ни воспитанием «управляющего человека». Русская знать XVI века — «раса господ». Русское дворянство XVI века — стихия исполнителей. Не так уж много по-настоящему даровитых людей могло дать дворянство государю, когда он пожелал отыскать замену хотя бы части управленцев-аристократов.

Опричнина представляет собой попытку разрушить старинные права знати радикальным способом. Решить дело просто, быстро, зло. Наскоком, нахрапом. Чуть ли не революция происходила в той общественной сфере, которая требовала кропотливой и неспешной преобразовательной работы.

И… методы проведения этой полуреволюции-полуреформы подвели царя с его помощниками. Поставленные цели достигнуты не были.

Прежде всего, те слои русской знати, которые поддержали опричнину, стремились подправить существующий порядок, а не ломать его. Выходцы из этих групп — старинного московского боярства, второстепенной княжеской аристократии — оказались слишком самостоятельными, слишком своемыслящими инструментами для Ивана IV. Им совершенно не требовалось полное разрушение местнической системы. Их не мог радовать масштабный государственный террор. А неродовитое дворянство, готовое идти гораздо дальше по пути ломки древних устоев и полностью подчиняться велениям монарха, не располагало серьезными управленческими кадрами.

Что, в сущности, такое — Малюта, Василий Грязной, Григорий Ловчиков, Булат Арцыбашев и т. п.? Разве годились они на роли воевод, дипломатов, наместников для больших городов? Пытать, резать, вешать, грызть, головы сносить — пожалуйста. Сколько угодно! А вот когда им доверяли серьезное дело, как доверили, например, Василию Грязному разведку на Степном Юге, верные «исполнители» имели все шансы его провалить. Не из каких-то расчетов, просто — по отсутствию соответствующего воспитания, опыта и способностей. К несчастью, таких одаренных людей, как Безнин и Блудов, среди них нашлось раз, два и обчелся.

Опричнина отнюдь не уничтожила привилегий первостепенной княжеской аристократии. Не привела она к высотам власти и неродовитое дворянство. После ее отмены относительно немногие персоны задержались «в приближении» у государя. Главным образом — дельные люди «безнинского» типа. Но во второй половине 1580-х, при царе Федоре Ивановиче, последние из них оказались изгнаны с вершин большой политики. Ничего не осталось от опричнины.

Кроме, пожалуй, памяти.

И вот она-то оказалась большой ценностью.

Как будто высокий, могучий человек, не глядя, сунулся с улицы в маленькую дверь с низкой притолокой и крепко ударился головой. Потирая ушибленную макушку, он все же заходит в дом, но уже не торопясь и с оглядкой. Так и русская монархия: после опричного «эксперимента» она пошла по верному пути неторопливого выдавливания родовых начал из политического строя России. Опричнина очень хорошо показала: ни в коем случае не нужна новая опричнина. Малюта прочно вошел в народную память и остался там болью от ушибленного места, печальным опытом: не надо бы больше никаких малют…

Удельному, родовому, героическому, буйному прошлому на смену шло государственное, служилое, размеренно-созидательное будущее. В исторической перспективе маршрут Малюты окажется тупиковым, а маршрут Безнина — торной дорогой.

 

Москва, 2011

 

 



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.