Сделай Сам Свою Работу на 5

ОПРИЧНЫЙ ПОХОД НА СЕВЕРНУЮ РУСЬ 9 глава

Сведения Шлихтинга о московских казнях, произведенных летом 1570 года, имеют особую ценность. Всего несколько месяцев спустя он сбежит из России и вскоре изложит свои впечатления от опричного террора на бумаге. Так вот, июльские события 1570-го зафиксированы Шлихтингом по свежей памяти, а это уменьшает вероятность серьезных ошибок.

В документации Посольского приказа, относящейся к XVII веку, есть упоминание «дела», хранившегося там на протяжении нескольких десятилетий. Описание этого «дела» свидетельствует в пользу достоверности рассказа Шлихтинга. Слишком уж много фактических совпадений! Вот характерный отрывок оттуда: «Ив том деле многие кажнены смертью… а иные розосланы по тюрмам, а до кого дело не дошло, и те свобожены, а иные пожалованы. Да тут же список, ково казнити смертью и какою казнью… и как государь, царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии и царевич Иван Иванович выезжали в Китай-город, на полое место сами и велели тем изменником вины их вычести перед собою и их казнити»[138].

До наших дней дошла народная историческая повесть про купца Харитона Белоулина, родившаяся, скорее всего, на московском посаде. Специалисты знают ее в разных вариантах. Историк Д. Н. Альшиц приводит наиболее раннюю редакцию этой повести. И опять присутствуют, хотя и в несколько искаженном, «затертом» виде, реалии, близкие тексту Шлихтинга, но совершенно независимые от него: «На второй неделе по Пасце во вторник, в утре, по указу великого государя, на Пожаре31, среди Москвы, уготовано 300 плах, а в них 300 топоров и триста палачей… Московстии же князи и боляре и гости32, всякого чину люди, зрящее такую належащую беду, страхом одержими быша. Егда же бысть третий час дни, царь и великий князь Иван Васильевич, выехав на площадь в черном платье и на черном кони с сотниками и стрельцы, и повеле палачем имати по человеку из бояр и из окольничих, и из стольников и из гостей и из гостиной сотни по росписи именитых людей казнити. Людие же зрящее, наипаче в недоумении быша, понеже никакия вины не ведуще. Взяша же из гостиные сотни 7 человек и казниша их. Емше же осмаго, именем Харитона Белеуленева, и не могоша на плаху склонити, бе бо велик ростом и силен вельми. И возкрича ко царю рече з грубостию: “Почто, царю великий, неповинную нашу кровь проливаеши?” И мнози псари33 пособили тем палачем и едва возмогоша преклонити. Егда же отсекоша ему главу и спрянувши из рук их глава на землю… труп же его скочи на ноги свои и начат трястися на все страны, страшны зело обливая кровию окрест сущих себе… Сие же виде царь усумневся и бысть страхом одержим и отиде в полаты своя… И в 6 час дни вестник прииде от царя повеле всех поиманых отпустить. Они же от радости слезу испущающе, яко избыша нечаемыя смерти…»[139]Если убрать отсюда сказочный, фольклорный элемент, то сойдется многое: и подготовка к казни трехсот человек, и помилование для значительной их части, и место казней, и личное присутствие царя. Ну а синодик репрессированных подтверждает уничтожение князей (пусть и не самых родовитых). Что касается представителей купечества, тут сложнее: среди казненных названы Иван Резанцев, Ждан Путятин, Григорий Елизаров, а в московской купеческой среде были рода Елизаровых, Резанцовых (суконная сотня) и Потетиных (гостиная сотня), но точно ли казнены выходцы именно из этих семейств, сказать невозможно[140]. С большой вероятностью, это были новгородцы, возможно, новгородские «торговые люди». Харитона Белоулина или Белеуленева признать среди казненных трудно. Разве только это был некто Харитон Игнатьев, вероятно, новгородский подьячий, казненный в связи с новгородским «изменным делом» с женой и дочерью Стефанидой[141].



Следующей знаменитой жертвой — после Висковатого — стал казначей Никита Фуников, коего Шлихтинг ошибочно назвал Николаем. Казной Фуников управлял вместе с Висковатым, а потому, как думал царь, оказался под «преступным влиянием» последнего. На обвинения казначей кратко ответил, что он «…конечно, прегрешил пред Богом, но в отношении государя не совершал никакого преступления и не сознает за собою того преступления, в котором его обвиняют. Воля тирана допустить, чтобы его убивали безвинно». Фуникова привязали к бревнам, как и дьяка Висковатого, а потом один опричник принялся поливать его ледяной водой, а другой — крутым кипятком, покуда казначей не отдал душу Господу[142]. Алессандро Гваньини добавляет к словам Шлихтинга одну немаловажную подробность, которую он вызнал, надо полагать, от хорошо осведомленного Мачея Стрыйковского. Оказывается, именно «…начальник приспешников Малюта зачерпнул из медного котла, где была кипящая вода, а потом начальник конницы взял сосуд, полный очень холодной воды, и сперва стал поливать ему (Фуникову. —Д. В.) голову этой водой, затем стал лить воду горячую, кипящую; этот несчастный, почувствовав, как обжигает его кипящая вода, закричал диким голосом; но этот слуга тирана, Малюта, все больше и больше лил на него эту кипящую воду, так что наконец кожа на голове стала сморщиваться наподобие извивающейся змеи. От этого жесточайшего рода пытки он и испустил дух».

Таким образом, в июле 1570 года Малюта всеми воспринимается как глава опричного братства, облеченный полным доверием царя, как первенствующая фигура монаршей опричной свиты. И Григорий Лукьянович не стесняется подтверждать свою преданность вновь и вновь, оказывая палаческие услуги, не брезгуя собственноручно совершаемыми пытками.

Таубе и Крузе добавляют: «Все другие были привязаны по порядку к барьеру, и он (Иван IV. — Д. В.) вместе с сыном проткнул их пиками и зарубил саблями. У многих приказал он вырезать из живой кожи ремни, а с других совсем снять кожу и каждому своему придворному определил он, когда тот должен умереть, и для каждого назначил различный род смерти: у одних приказал он отрубить правую и левую руку и ногу, а только потом голову, другим же разрубить живот, а потом отрубить руки, ноги и голову»[143]. Очевидно, Малюте пришлось участвовать в расправе и над прочими обвиненными, не столь именитыми, как Висковатый и Фуников.

«Тела же убитых, ограбленные и обнаженные, лежали на земле, на середине площади, до вечера. Впоследствии тиран приказал вынести их за город и свалить в одну яму для погребения» — так Шлихтинг завершает рассказ о жутком дне[144].

На третий день после массовых казней, 28 июля, Малюта получит приказ в том же месте отрубить головы еще девяти детям боярским (дворянам). После того как Григорий Лукьянович с подручными выполнил очередное царское распоряжение, обезглавленные тела «лежали непогребенными семь дней и были добычей собак, ибо их находили повсюду среди собак растерзанными и разорванными»[145].

Чуть погодя подошла «вторая волна» новгородских «изменников»: начинается уничтожение жен и детей казненных. Казни подверглось еще более полусотни человек. Тут без Малюты, надо полагать, тоже не обошлось.

Жаркое в Москве выдалось лето…

Помимо этих расправ на Поганой луже Григорий Лукьянович оказался задействован в большом карательном мероприятии против княжеского семейства Серебряных-Оболенских. Серебряные — аристократы-Рюриковичи, высокородные княжата. Из их семейства вышли крупные полководцы, бояре. Это был весьма и весьма видный при дворе род. В мае — июле 1570 года Иван IV без особого успеха провел переговоры с польско-литовскими представителями. Переговорный процесс тонул во взаимных оскорблениях. 21 июля стало днем, когда по Москве прокатились казни пленников, захваченных во время боевых действий с Польско-Литовским государством. То ли царь желал устрашить западного соседа, то ли мстил ему за несговорчивость. Скорее всего, Малюта был участником этой истребительной акции, но точных данных на сей счет нет. Зато твердо известно, что именно тогда пострадали Серебряные-Оболенские, а Григорий Лукьянович стал их палачом[146].

Шлихтинг сообщает обстоятельства расправы: «Тиран посылает Малюту, дабы силком вытащить Серебряного из хором. Малюта неукоснительно исполнил это и вывел несчастного на двор палат и там отрубил голову самому Серебряному и его слуге, пленному литовцу, последовавшему за господином. На другую улицу города тиран послал конюшего, по имени Булата34, к одному знатному мужу, жену которого год тому назад он велел повесить пред дверями35. Ему также отрубают голову. Виновники убийства приносят головы обоих к тирану со словами: «“Великий князь, исполнено, как ты приказал”. Тот ликуя восклицает: “Гойда, гойда!” и остальная толпа палачей вторит его возгласу»[147]. По сообщению другого иностранного источника, менее достоверного, опричники частично разграбили, а частично сожгли имущество Серебряных. Последнее вызывает сомнение: совершить поджог в центре Москвы — дело до крайности рискованное — весь город, по большей части деревянный, мог погибнуть в огне большого пожара. Царь, разумеется, это понимал.

Вероятно, Серебряные-Оболенские вызвали недовольство Ивана IV в связи с неудачными переговорами. Когда погиб боярин Федоров-Челяднин — крупный администратор, судья, славившийся справедливостью при вынесении приговоров, видный военный деятель, — можно было более или менее понять, в чем состоит его вина или, вернее, какую вину за ним подозревал царь. В отношении вины Серебряных-Оболенских в источниках не сказано ничего. Остается лишь строить предположения, отчего на них обрушилась столь злая кара. Князь Петр Семенович Серебряный — не менее значительная персона, нежели Федоров-Челяднин, если не более. Только профиль его деятельности отличался от того, чем занимался боярин Федоров. Боярин князь Серебряный — выдающийся полководец грозненской эпохи, настоящий «командарм», исключительно опытный. Князь Андрей Курбский пишет о Петре Семеновиче Серебряном-Оболенском с уважением: «…Петр Оболенский, глаголемый Серебряный, синклицким саном украшен и муж нарочит в воинстве и богат»[148]. За 17 лет до гибели князь Петр Семенович колебался, присягать ли сыну Ивана IV, когда царь заболел и был при смерти, или, может быть, принять сторону князя Владимира Андреевича Старицкого… Государь мог не простить ему той старой обиды. Но выглядит подобная версия явной натяжкой: столько времени прошло! Кроме того, минуло более пяти лет с тех пор, как появилась опричнина. Монарх назначал князя Серебряного на ответственные посты безо всякого сомнения: еще в мае 1570 года этот военачальник возглавлял авангардный отряд, развернутый на Оке против крымцев[149]. И вдруг Иван Васильевич соизволил вспомнить о «делах давно минувших дней»! Маловероятно. Историк Р. Г. Скрынников считал, что Серебряного связали с новгородским «изменным делом». Но, как говорилось выше, само это «изменное дело», видимо, — плод политической воли царя Ивана Васильевича. Причина монаршего гнева на Петра Семеновича, надо полагать, иная. Летом 1567 года князь потерпел серьезное поражение от литовцев в районе крепости Копие[150]. По ходу переговоров в мае — июле 1570 года литовцы, недавно объединившиеся с поляками в Речь Посполитую на основе тесной унии36, помня об относительно недавней победе над русским войском, проявили большую неуступчивость. В частности, вражеские дипломаты не согласились решить вопрос о пленниках так, как хотел царь[151]. Итог: военнопленных перебили вскоре после отъезда послов, а князю Серебряному-Оболенскому неудача трехлетней давности стоила головы.

А ведь эта голова так пригодилась бы русской армии в будущих битвах против Литвы! Трехлетнее перемирие, о котором российские дипломаты с большим трудом договорились с польско-литовскими, закончится, и наступит тяжелейший этап Ливонской войны. Вот тогда опытные военачальники окажутся в цене, а их нехватка скверно повлияет на итоги войны…

Но пока беспокоиться как будто не о чем! Перемирие.

Царь позволил худородному дворянину стать губителем знатнейших аристократов. Дал ему право на людях убить полководца, пусть и битого литовцами, но прежде того неуспеха имевшего большие военные заслуги перед отечеством. Григорий Лукьянович, по понятиям русского общества тех времен, не стоил перстня на пальце князя Серебряного, а убил Петра Семеновича легко. Не чаял мести или расплаты. Знал: от любого нападения защитит своего любимца государь Иван Васильевич.

 

После большого карательного похода против Северной Руси в самой опричнине произошел резкий кадровый поворот.

Кто стал мощнейшей политической опорой царя при создании опричнины? Старомосковское боярство. Большие люди царства, ревновавшие к людям еще болышим —»княжатам».

Кого «жаловал» государь Иван Васильевич в первую очередь? Старомосковское боярство. Именно выходцы из его родов получали от государя чины опричных бояр и окольничих в первые годы существования новой иерархии. Представителям иных социальных групп думные чины в опричнине доставались намного реже. «Худородные выдвиженцы» Ивана IV, вроде Малюты, попадали в опричную Думу в виде исключения. За все время от начала опричнины до середины 1570-го из «худородных» помимо Григория Лукьяновича в думные дворяне прошел один лишь Василий Грязной.

Кто водил опричные полки и армии? Старомосковское боярство. Осенью 1565 года опричнина впервые вывела собственные боевые отряды на театр военных действий. С этого момента и до середины 1570 года важнейшие посты, в том числе должности опричных «командармов», получала главным образом нетитулованная знать.

На самом верху опричной пирамиды — и в Думе, и в армии — стояло семейство Плещеевых. Точнее говоря, рода Плещеевых-Басмановых и Плещеевых-Очиных. Среди опричных полководцев заметны были также В. И. Колычев-Умной и Я. Ф. Волынский-Попадейкин. Все они — из старинных боярских родов.

Кого еще привечал великий государь в опричнине?

Немало почестей досталось и титулованной знати. Ведь к ней относились не только знатнейшие семейства, как, например, князья Бельские, Шуйские, Мстиславские, Ростовские, Голицыны, Микулинские. Хватало и второстепенных родов, коим недостаток знатности и влияния мешал высоко подняться. Иван IV подарил им шанс.

Так, в опричнину попали двое отпрысков княжеского семейства Телятевских — далеко не столь родовитых, как Шуйские с Мстиславскими. Этим князьям Телятевским царь отдавал под команду опричные полевые соединения. Они даже соперничали с самими Плещеевыми! Возглавлять самостоятельно действующие отряды и полки в составе полевых соединений приходилось князю И. П. Охлябинину, князю Д. М. Щербатову, князьям Вяземским и Хворостининым, а также Г. О. Полеву, происходившему из семейства, недавно утратившего княжеский титул. В опричных боярах ходили князья В. И. Вяземский и В. А. Сицкий, а окольничество в опричнине пожаловали князю Д. И. Хворостинину.

Эта группа оказалась второй надежной опорой Ивана IV в высшем эшелоне опричнины.

А что же представители дворянства, то есть персоны менее родовитые, нежели служилая аристократия? Их представительство в воеводском корпусе опричнины незначительно. В списке командующих опричными полевыми соединениями нет ни одного из них. Среди полковых воевод и командиров самостоятельных опричных отрядов их также немного. Следует прежде всего назвать И. Б. Блудова, К. Д. Поливанова, М. А. Безнина и Р. В. Алферьева. Сам Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, влиятельный фаворит монарха, в армейской иерархии опричнины был малозаметен.

Много это или мало — несколько второстепенных воеводских должностей, доставшихся худородным дворянам? В рамках огромного Московского государства с его мощными вооруженными силами — мелочь, статистически ничтожное отклонение. Но для незыблемого порядка, когда родовое начало при назначении на командные посты преобладает над служебным, когда «отечество» преобладает над опытом, заслугами и даже над желанием государя возвысить какого-либо незнатного человека, это почти революция.

До опричнины никто из перечисленных военачальников полки не водил и самостоятельными полевыми отрядами не командовал. В местническом отношении они являлись ничтожными персонами. В лучшем случае, им могло достаться воеводство во второстепенной маленькой крепости (так бывало у Блудова), в худшем их потолок — звание воинского головы. Но после введения опричнины их начинают ставить на высокие посты в армии и это происходит хоть и редко, но не в виде исключения. Подобные назначения составили очень важный прецедент. Принцип родовитости при раздаче высших должностей отнюдь не был разрушен и ниспровергнут в опричные годы. Он проживет еще более века! Однако в нем появились первые бреши. Прочность его уменьшилась.

В 1570 году общая картина главных людей опричнины резко изменилась.

Прежде всего, от ключевых должностей в опричной армии и опричной Думе было удалено семейство Плещеевых. А вместе с их падением упало значение старого боярства в целом.

Опричного боярина Алексея Даниловича Плещеева-Басманова, едва ли не всесильного в Слободском ордене, его сына Федора — царского любимца, и князя Афанасия Ивановича Вяземского, опричного «келаря», обвинили в связях с новгородскими «изменниками». Выше уже говорилось: вряд ли сам Иван IV верил в какую-то фантастическую измену Великого Новгорода, а заодно и нескольких других областей северной земщины. Но несколько титанов опричной иерархии всё же попали под подозрение. И в документах XVII века сохранилось сообщение, согласно которому «изменники»-новгородцы во главе с архиепископом Пименом «…ссылались к Москве з бояры с Олексеем Басмановым и с сыном его с Федором и с казначеем с Микитою Фуниковым, и с печатником с Ываном Михайловым Висковатого… да со князем Офонасьем Вяземским»[152].

Вяземский, возможно, предупреждал Пимена о готовящейся карательной акции. Шлихтинг в подробностях рассказывает печальную историю его падения: «При дворе тирана был один знатный князь Афанасий Вяземский, который был ближайшим советником тирана. Этот Афанасий, будучи человеком большого влияния и очень любимым тираном, рекомендовал ему некоего Григория, по прозвищу Ловчик (Г. Д. Ловчиков. —Д.В.), и добился того, что тот вошел в милость к государю. Этот Ловчик, забыв о благодеяниях, ложно обвинил Афанасия пред тираном, якобы тот выдавал вверенные ему тайны и открыл принятое решение о разрушении Новгорода. Именно об этом разрушении тиран не поведал никому кроме вышеупомянутого князя. Он пользовался у тирана таким влиянием и расположением, что даже когда тот собирался принимать лекарство, то брал его не от врача, итальянского уроженца, которого очень ценит, а в передаче из рук Афанасия. Все же тиран поверил ложному обвинению и приказал своим телохранителям убить путем засады всех рабов князя. Телохранители каждый день в то время, как Афанасий совещался с тираном, умерщвляли несколько рабов и не прекращали исполнять приказание, пока не убили всех. Возвращаясь после совещаний, Афанасий, конечно, видит на дворе палат тела убитых, жалобно растерзанных на земле, но, скрыв свою скорбь, не смеет даже ни одним словом обнаружить проявление ее. Но тиран не насытился кровью его рабов, а нападением из засады убивает братьев князя и всю челядь и лишает всего имущества… Афанасий, видя, что ему уже грозит гибель, стал удаляться с глаз тирана и провел пять дней, прячась у доктора, врача великого князя, по имени Арнольфа. Тиран приказал позвать князя к себе и сказал: “Ты видишь, что все твои враги составили заговор на твою погибель. Но если ты благоразумен, то беги в Москву” и приказал князю Афанасию: “И жди там моего прихода”. Тот, мало доверяя тирану, пустился в путь в направлении к Москве и, опасаясь какой-либо засады, губил всех встречных. Спустя немного времени вернулся в Москву и тиран и приказал отвести князя Афанасия на место, где обычно бьют должников, и повелел бить его палками по целым дням подряд, вымогая от него ежедневно 1000 или 500 или 300 серебреников. И во время этого непрерывного избиения тело его начало вздуваться желваками. Не имея более чего дать алчному тирану, несчастный со страху начал клеветать на всех наиболее богатых граждан, вымышляя, что те ему должны определенные суммы денег. Несчастные граждане принуждаются платить недолжные долги… Тиран забрал в свой дворец всех 40 девушек, которые были на женской половине супруги князя и каждая из которых обычно умела вышивать приготовленные из золота одежды. Такую награду после упомянутого величайшего расположения получил этот муж влиятельный на родине и в чужих землях, испытывая с каждым днем самое сильное отчуждение от себя государя»[153].

Разоренного, измученного Афанасия Вяземского в оковах отправили в Городецкий посад (Бежецкий Верх). Там он и окончит свои дни[154]. Русские источники говорят о лишении его чина оружничего, но о казни нет ни слова. Синодики репрессированных при Иване Грозном имени Афанасия Ивановича не содержат. Зато слуги его и, возможно, некоторые родичи были убиты[155]. Стало быть, казни князь избежал, но с высот положения своего скатился до положения кандальника, видя к тому же крушение всего семейства. Опричные воеводы князья Вяземские — Дмитрий Иванович Лисица, Александр Иванович Глухой и Василий Иванович Волк[156]— безнадежно утратили право на «именные назначения».

Большого сожаления заслуживает судьба князя Александра Вяземского Глухого (или Глухова). Единственный из князей Вяземских, поднявшихся в опричнине, он и до опричнины достиг на ниве военной службы высоких чинов[157]. Энергия и командирский талант этого человека очевидны. Летом 1554 года, во время боевых действий под Астраханью, он постоянно возглавлял передовые силы, наголову разгромил вражеский отряд на Волге у острова Черного, затем неожиданно атаковал стан астраханского хана Емгурчея и разогнал неприятеля, захватил его пушки и пищали[158]. В 1563 году под Полоцком возглавлял отряд из 154 «служилых людей по отечеству», числился сначала есаулом, потом головой; 16 февраля он опять отличился, совершив разведывательный рейд под Бобыничи и взяв там литовских «языков»[159]. В опричнине Александр Иванович четырежды назначался на воеводские должности. Зимой 1567/68 года он возглавил под Дорогобужем самостоятельный отряд опричников, направленный туда «по вестям»[160]. Этот командир заведомо превосходил большинство опричных воевод реальными заслугами, отсюда и высокая частота его назначений. Фактически князь играл в армейской иерархии опричнины гораздо более значительную роль, чем знаменитый Афанасий Иванович, несмотря на то, что царским фаворитом не был и в «дворовых» делах никакой роли не играл. Вероятно, в Александре Ивановиче видели дельного военачальника; вероятно также, что у него был шанс на высокую и притом заслуженную карьеру в армии. Но падение Аф. И. Вяземского слишком навредило близким слободского «келаря».

Сообщал ли действительно Афанасий Иванович нечто важное о намерениях царя на берега Волхова? Нельзя сказать точно, но вероятность этого велика. Русские документы XVII века, как уже говорилось, упоминают о «ссылках» между Вяземским и новгородцами. Так что донос Ловчикова, надо полагать, возник не на пустом месте.

Видимо, и А. Д. Басманов так или иначе противился кровавому походу. Возможно, и он пытался сообщить новгородцам о том, какая беда ждет их в ближайшем времени. А может быть, просто попытался отговорить царя от столь жестокого плана.

Почему?

«Отцы-основатели» опричнины являлись самостоятельными людьми, а не бездумными исполнителями. Они считали свое положение прочным хотя бы потому, что получили его заслуженно. Они готовы были допустить казни — ради сохранения опричнины. Много казней. Ведь «семейное дело»! Они не гнушались ради своих семейств измараться о дела неприятные и душевредные — как, например, эпизод со свержением митрополита Филиппа. Но для них все-таки существовала нравственная граница.

Они изначально не являлись ни палачами, ни карателями. Тем более не обретался в них революционный дух, требовавший переворошить традиционные основы русской жизни, вздыбить ее и уничтожить всех противников подобного переворота. Они желали подправить кое-какие детали, но не искали способа перевернуть старинные устои вверх тормашками. И однажды кровавые «постановки» царственного «режиссера» стали приводить их в ужас. Надо полагать, Вяземский и Басманов дошли до той черты, которую не смогли переступить. Еще до большой опалы на Плещеевых пострадало несколько человек из их рода. Быть может, Алексей Данилович наивно верил, что сможет «повлиять» на царя, отговаривая его от жуткой затеи, и дорого расплатился за свою веру. Как ни парадоксально, в этой его «измене» проступают человеческие черты.

В образованном русском человеке наших дней, как правило, живет убеждение: все опричники одним миром мазаны. Только для одних опричники — армия очищения, преданные рыцари-служильцы, честно и бескорыстно выжигавшие скверну по всей стране, а для других все они скопом превращаются в кровавых зверей, палачей, душегубов и садистов без чести и совести. И в первом, и во втором случае на них примеряют мундиры энкавэдэшников, мысленно сажают их в «воронки» или ставят какими-то «вертухаями» на вышках концлагерей, иначе говоря, всем «монолитом» записывают в 1930-е. А опричнина никогда не была единой. Туда попадали люди с очень разными идеалами, целями и общественным положением. У Плещеевых и Вяземских в социальном смысле до крайности мало общего с сотрудниками НКВД. Это были аристократы (особенно родовитые Плещеевы), чувствовавшие себя хозяевами земли по праву «отечества», иными словами, по праву крови. Никто не назвал бы их выскочками без роду без племени. И они относились к своей земле и своему народу принципиально иначе, чем те же Малюта Скуратов, Василий Грязной, Григорий Ловчиков и иже с ними. Для «парвеню», вроде Григория Лукьяновича, государева милость значила всё, а для аристократа — нет.

Аристократ и вел себя самостоятельнее по отношению к престолу.

В 2010 году на докладе автора этих строк, посвященном опричнине, известный социолог Л. И. Блехер воскликнул: «Вы хотите сказать, что деятели, у которых руки по локоть в крови, не захотели запачкаться по шею? Не верю!» Прозвучало в духе: «Да не могли проклятые опричные энкавэдэшники показать себя нормальными людьми!» Так вот, не стоит переносить на опричников образ мыслей да и образ действий людей из 1930-х годов. Получается жуткий анахронизм.

А. Д. Плещеев-Басманов осмелился пойти против воли царя. Карьера его рухнула, потащив за собой в пропасть карьеры многочисленных родственников. Некоторых казнили одновременно с ним, других пораньше или чуть погодя, третьи всего лишь претерпели понижение в чинах… Серьезную потерю понесла русская армия, когда сгинули два его близких родственника, два видных полководца: братья боярин Захарий Иванович и Иван Иванович Плещеевы-Очины.

Современники рассказывали печальную историю: если один сын боярина, Петр, погиб вместе с главой семьи, то другой, Федор, тот самый фаворит Ивана Грозного, будто бы зарезал отца, желая сохранить собственную жизнь… Достоверность этой истории находится под вопросом, но и недостоверность ее не доказана. Алексей Данилович так радел за близких людей! А в итоге кто-то из них жестоко пострадал, а кто-то, быть может, поднял руку на главу семейства…

Федор Басманов не был казнен в результате общей большой опалы на Плещеевых, но и постов при дворе и в армии больше не занимал. Точная дата и обстоятельства его смерти не известны, однако отца он пережил ненадолго. С. Б. Веселовский указывает на одну довольно странную деталь: «Во вкладной книге Троицкого монастыря в 1570/71 (7079) г. записано “По Федоре Алексеевиче Басманове пожаловал государь царь… 100 рублев”. Из этого можно заключить, что у царя были какие-то особые мотивы увековечить память Федора»[161]. Собственно, многие подозревали Басманова-младшего в противоестественных отношениях с Иваном IV.

В том же году постригся во иноки опричный боярин Иван Яковлевич Чеботов. Он стал монахом Ростовской Борисоглебской обители.

Старинное московское боярство оказалось не столь прочной опорой для опричнины, какой хотел видеть ее царь…

Требовалось кем-то заполнить «кадровые ниши», опустевшие с падением крупнейших фигур опричнины. Тогда опричное военное командование и Дума пополнились выходцами из высшей титулованной аристократии. Раньше такого в опричнине не случалось! В опричной военной иерархии возвысился и даже стал командующим опричным полевым соединением князь Ф. М. Трубецкой, знатнейший Гедиминович. Полки и самостоятельные отряды опричников возглавили знатнейшие «княжата»: князь В. И. Барбашин, князья Пронские, А. П. Хованский, Н. Р. Одоевский, В. И. Темкин-Ростовский. Некоторых из них даже пожаловали думными чинами… Все они, помимо князей Ф. М. Трубецкого и В. И. Барбашина, прежде имели прочные связи с удельным двором опального князя Владимира Андреевича Старицкого. Как уже говорилось, призыв бывших служильцев Старицкого дома в опричную армию облегчался тем, что прежний их господин уже не мог использоваться как «живое знамя» какой-либо оппозиции.

Таким образом, царь вынужден был опереться в опричной Думе и опричной армии на ту же высшую титулованную знать, которую прежде не допускал к власти в своем «уделе». Но среди нее не было доверенных людей! Все эти Трубецкие, Хованские, Одоевские для государя Ивана Васильевича — чужаки. Они могли считаться весьма ценными или же, напротив, скверными служильцами, но в любом случае царь не имел никаких гарантий их верности. От опричнины пострадали их родственники и свойственники. Как минимум от руки опричника сгинули многие люди, принадлежавшие той же общественной среде. Опричнина висела над их головами дамокловым мечом. Добрая служба в большей степени оказалась для них способом избежать казни, а не добиться пожалований да и просто исполнить свой долг. В подобной ситуации безраздельно доверился бы им лишь сущий простак, новичок в политике. Иван IV давно вышел из возраста наивности и отлично понимал, какими рамками ограничена преданность опричников-аристократов. Думается, верил монарх лишь одному из них — князю Василию Темкину-Ростовскому. Его «проверили» кровью, каковую пришлось лить прилюдно, и особыми поручениями, сущность которых убийственна для репутации. Так, например, князю поручили добыть компрометирующие материалы на митрополита Филиппа, и Василий Иванович справился с задачей, использовав широкий диапазон средств, не исключая пытки. Его людям пришлось пытать не кого-то, а смиренных соловецких иноков.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.