Сделай Сам Свою Работу на 5

Велимир Хлебников «Кубок печенежский»


На следующий день к императору явились послы Святослава с предложением мирных переговоров.

Русская летопись объясняет причины, толкнувшие князя на переговоры с врагом, на диво сходно с Иоанном Скилицей.

«Война шла неудачно для варваров, а на помощь не приходилось надеяться. Одноплеменники были далеко, соседние народы, из числа варварских, боясь ромеев, отказывали им в поддержке», пишет хронист Восточного Рима.

«А Русская земля далече, а печенеги с нами ратны, а кто н6ам поможет?», говорит наш летописец.

И по летописи, и по Льву Диакону, Цимисхий с величайшей радостью согласился на переговоры. Возможно, цесарь чувствовал, что ещё одного такого же удара его войску не выдержать, что силы его войска тают с каждой вылазкой русов. Между тем, за его спиной в городе царей уже зашевелились враги Цимисхия.

Лев Фока, дядя недавно поверженного мятежника Варды и брат убитого Цимисхием Никифора, тот самый ненавистный жителям Константинополя хлебный спекулянт, оказался вовсе не ослеплённым — палач, подкупленный его сторонниками, лишь обжёг ему раскалённым железом веки.

Он сбежал из темницы при помощи всё тех же друзей, и готовился покинуть город, что могло стать началом ещё одного мятежа. Предотвратило такое развитие событий лишь предательство одного из заговорщиков. Он сообщил властям города о бегстве и местонахождении узника, и злополучный Фока был, после недолгой схватки его сторонников с солдатами Цимисхия, схвачен, и ослеплён второй раз — уже на совесть, «без дураков». А сколько ещё могло тлеть заговоров за спиной Цимисхия?

На следующий день два государя встретились, возможно, впервые увидев друг друга Лев Диакон описывает эту встречу, что называется, в красках. По берегу Дуная к месту переговоров подъехала группа «сверкавших золотом всадников», во главе с императором, наверняка облачённым в парадные доспехи, включая традиционный Стефанос — украшенный зубчатым венцом шлем императоров Второго Рима.

С другой стороны подгребла русская ладья. В ней сидело сорок дружинников Святослава. В белых рубахах, с бритыми подбородками и головами, они на взгляд византийцев, мало отличались друг от друга. А Святослав грёб веслом наравне со всеми. Иоанн, которому наверняка накануне доложили об ударе мечом по ключице русского князя, который успел нанести перед смертью глава его телохранителей, мог разве что дивиться прочности варварского доспеха (и как тут было не вспомнить опять неуязвимого Ахилла?!), либо сетовать на количество вранья, которое приходится выслушивать правителям.



Князя отличали от дружинников вовсе уж белоснежная чистота одежд, золотая серьга с рубином и двумя жемчужинами в одном ухе и прядь волос, свисавшая к этому уху от макушки («признак знатности рода», отмечает Лев Диакон). Среднего роста, курносый, длинноусый, с крепким затылком и широкой грудью, князь сидел на гребной скамье на всём протяжении беседы с повелителем Восточно-Римской империи. Светло-синие глаза угрюмо смотрели из-под кустистых, мохнатых бровей.

Эта встреча, живописный контраст между варварской простотой государя Руси и ромейской раззолоченной пышностью, вдохновили не одно поколение художников. Ромеям в память она врезалась рядом обстоятельств.

Во-первых, сама внешность русов, диковатая на взгляд византийцев. Остригать волосы среди подданных Второго Рима было принято разве что по случаю траура или судебного осуждения. Усы часто брили, зато бороды, наоборот, отпускали. Серьги носили среди мужчин только моряки.

Я не буду останавливаться на том, что с точки зрения норманна внешность Святослава, чистокровного варяга-руса с обеих сторон, была бы отнюдь не «признаком знатности рода», а скорее «видом довольно жалким» и позорным. Мы уже говорили об этом в своё время. Говорили и о том, что это не могло быть тюркским, печенежским заимствованием, как иногда любят писать.

Тюрки заплетали волосы в косы, печенеги же впечатляли бородами даже арабов. Это, конечно, типичный вид славянина-руга. Так же, как типично славянскими являются вооружение, боевое искусство и обряды воинов Святослава, равно как и имя их вождя.

Вторая причина, по которой византийцам должна была запомниться эта встреча — Святослав, как я уже сказал, сидел всё время разговора с императором. В то время, как владык Восточного Рима полагалось приветствовать падением ниц — проскинезой.

Этот азиатский обычай перейдёт на Русь во времена дальнего потомка нашего героя, Ивана III, вместе с титулом царя — до того на Руси так называли правителей Византии и… Золотой Орды (!) — и уродливым двуглавым хищником.

Впрочем, до этого не опустилась даже Ольга — в свой визит в Город царей она лишь кланялась Рожденному в Пурпуре, но не более. Ее сын не почтил императора-армянина даже вставанием.

И, наконец, третья — именно так, не выходя на берег из лодки, беседовали дипломаты империи с азиатскими дикарями. Сидя в лодке, говорил с аварским каганом полководец Приск в VI веке. Во времена Святослава именно так беседовали посланцы императоров Восточного Рима с печенегами. Византийской азиатчине в очередной раз указали на место.

Два последних обстоятельства ясно показывают — речь велась не о сдаче, не об условиях капитуляции русов, а о заключении мира.

По договору, добыча русов оставалась при них, и выплачивалась ещё и мера зерна, два медимна — около 20 килограмм — на человека. Вернуть требовалось только пленных — тех, что пережили Перунов день в Доростоле.

Впрочем, летопись упоминает, что Святослав вёл на Русь «полон без числа», однако я склонен предполагать, что под ним скорее следует понимать болгар-язычников, слишком явно отличившихся сотрудничеством с русами, чтобы ожидать чего-то хорошего от крещёных соплеменников и тем более — азиатских оккупантов из Византии.

Итак, условия мира были вполне почётны.

Русы покидали Болгарию.

Но не зря Цимисхий, принимая послов Святослава, заметил, «что обыкновение ромеев состоит в том, чтобы побеждать неприятелей более благодеяниями, нежели оружием». Он уже хорошо знал, что, пока жив этот человек, ни ему, ни Византии не будет покоя. К печенегам из захваченной Преславы выехало посольство во главе с Феофилом, епископом Евхаитским.

Иногда говорят, что император попросту подкупил печенегов через это посольство, науськав их на возвращавшихся из дальнего похода русов. Вряд ли. Я уже говорил, что говорящие о подкупе печенегов недооценивают их дикость. Теперь скажу по-иному — они также недооценивают дипломатическую изощрённость епископа Евхаитского, и многовековой опыт интриганов Второго Рима.

Он вполне мог, скрупулёзно соблюдая букву договора с русами о мире, заявить в печенежском лагере: «Верный союзник империи Святослав отправляется на Русь. Император требует пропустить своего союзника». Все формальности были бы соблюдены — а враг империи обречён. Ибо ничто так не могло задеть печенегов, как превращение их грозного земного божества в союзника презренных ромеев.

Могут спросить — зачем вообще было прибегать к помощи печенегов? Ведь та же огненосная флотилия легко могла бы спалить суда русов ещё в Дунае? Спросить так может человек, не читавший Льва Диакона. После костров Перуновой ночи и нечеловечески мощного натиска русских дружин на следующий вечер северные варвары вызывали у византийцев попросту суеверный ужас.

Иоанн Цимисхий более не хотел сталкивать своё войско с этими людьми. Недавно Второй Рим спасло чудо. Но ведь оно может не повториться! Не следовало искушать господа. Древний, как сама империя, принцип — пусть варвары бьют варваров!

По летописи, «сотворив же Святослав мир с греками, пошёл в лодьях к порогам. И сказал ему воевода отцов, Свенельд: «обойди, княже, пороги на конях — там стоят печенеги».

Роль Свенельда в этой истории в высшей степени сомнительна. Он был со Святославом на Дунае. Но он не погиб вместе с ним и остальным русским войском, а выжил, и оставался влиятельнейшим человеком при сыне нашего героя, Ярополке. Что подразумевает, что вернулся он на Русь не одиноким беглецом, а с некоторым количеством воинов.

Уж не сам ли он «обошёл пороги на конях»? но тогда отчего он не прислал на выручку Святославу киевское войско? Он там, за Дунаем, должен был вместе с остальной дружиной, клясться: «где твоя голова падёт, там и свои положим». Но он пережил князя, не сдержал клятвы.

На странное, скажем так, поведение Свенельда в этом деле обращали внимание еще С. М. Соловьёв и Д. И. Иловайский, а в ХХ веке — Б. А. Рыбаков и И. Я. Фроянов. Это поведение тем более странно, что Свенельду, собственно, не надо было ехать за подмогой в Киев. Согласно первой Новгородской летописи, отец Святослава дал ему «в кормление» дань с уличей, живших не то в Среднем Поднепровье, выше порогов, не то в междуречье Южного Буга и Днестра. Он, по сути, был наместником великих князей киевских в этих землях.

Иоакимовская летопись говорит, что Святослав сам отправил Свенельда степью в Киев. После этого князь с большей частью войска двинулся на ладьях и зазимовал в Белобережье (берег Чёрного моря между устьем Днестра и Днепра). Зимой русское войско очень быстро съело выданное византийцами припасы хлеба.

Под конец зимы воины Святослава стали уже покупать у местных жителей мясо, причём по огромной цене — полгривны за конскую голову. Кстати, ещё один штрих к портрету «грабителей» и «хищнической дружины».

Они покупали мясо, вместо того, чтобы попросту отобрать его. Наступила весна, за нею — лето. И всё яснее становилось ожидавшим помощи воинам — помощь не придёт. В Киев придётся возвращаться самим.

Русское войско, перенесшее множество битв, все тяготы осады, голодную зиму Белобережья и долгий переход на вёслах, встретили на днепровских порогах несметные орды степняков.

И всё же — почему? Почему Свенельд, почему Ярополк не послали воинов в помощь государю и отцу? С. М. Соловьёв: «но Свенельд волею или неволею мешкал в Киеве». Д. И. Иловайский: «Князь, конечно, поджидал помощи из Киева. Но, очевидно, или в Русской земле в то время дела находились в большом расстройстве, или там не имели точных сведений о положении князя — помощь ниоткуда не приходила».

Но ведь именно Свенельд мог — должен был! — предоставить Ярополку и его ближним боярам, конечно, правившим от имени юного государя, «точные сведения о положении князя»! В ХХ веке целый ряд историков, занимавшихся этим вопросом, от специалистов — Рыбакова, Фроянова, Кузьмина — до дилетантов — Гумилёва, Членова — пришли к неутешительному заключению: виновен!

Свенельд, бывший с князем на Дунае, добравшийся до Киева первым, не пославший никакой помощи своему князю, и ставший самым влиятельным человеком у престола его наследника, сознательно предал Святослава. Именно так считали, похоже, и современники. Сын Святослава, Олег Древлянский, встретив в своих угодьях охотившегося сына Свенельда, Люта, спросил: кто гонит зверя?

Услышав в ответ гордое «Свенелдич», Олег тут же убивает его. Если бы причиной убийства было нарушение охотничьих владений, не было смысла задавать какие-то вопросы, следовало просто покарать нарушителя.

Но какие же причины побудили его к этому? Почему он убил, узнав, что перед ним — сын Свенельда? Первое, что напрашивается — месть Святославича за преданного отца. Итак, Свенельд — предатель? Но опять встаёт всё тот же вопрос — почему?

На мой взгляд, как раз здесь верно угадал причину предательства Свенельда не специалист, а дилетант — Л. Н. Гумилёв. Это тот редчайший случай, когда с данным автором можно согласиться. Он приходит к выводу, что после ухода самых ревностных сторонников древней веры на Дунай с князем Святославом, в Киеве исподволь возросло влияние христианской общины.

Та же Иоакимовская летопись говорит о симпатиях Ярополка к христианам и христианах в его окружении. Это подтверждают другая, Никоновская, летопись и данные западных хроник. Послы Ярополка в Германию в 973 году, в Кведлинбурге, участвуют в праздновании пасхи, что, конечно, было бы невозможно, будь они язычниками.

А то, что именно они представляли в державе Оттона киевского князя, говорит о большой роли этих христиан. Гумилёв считает, что описанная Иоакимовской летописью расправа с христианами в войске Святослава, произошла уже после того, как русы оставили Доростол.

Свенельд у него — глава уцелевших христиан, которые вместе с ним «бежали степью в Киев», тогда как Святослав с «верными языческими воинами пошёл речным путём». Однако, как я уже показал, расправа над христианами скорее всего произошла не после окончания военных действий, а после падения Преславы.

Известия о ней дошли в Киев с гонцами, принесшими приказ о разрушении церквей, равно как и угроза поголовного истребления христиан. Святослав обычно исполнял свои угрозы и обещания. Христиане Киева должны были это знать. Поэтому в их жизненных интересах было устроить в Киеве в отсутствие государя и самых ярых его единомышленников тихий переворот. С сохранением княжеского стола за сыном государя, дабы не восстанавливать против себя киевлян.

Свенельд мог явиться к уже созревшему заговору со сравнительно небольшим отрядом. Ему предложили участие в нём — и старый воевода согласился. Был ли Свенельд всё это время тайным христианином, сказать невозможно. «Варяжское» (вроде бы, хоть летописец нигде не именует его варягом) имя, и появление его на страницах летописей в то же время, когда Игорь так неудачно пополнил выжженную греческим огнём дружину, дают, вроде бы, возможность дать положительный ответ.

Но… как говаривал еще Михайло Васильевич Ломоносов: «вероятности отрещись не могу; достоверности не вижу». Могло быть всё что угодно, вплоть до отчаянных попыток Свенельда перехитрить заговорщиков и спасти вождя, удавшихся, но, увы — запоздавших. Кроме христиан, в заговор могли войти и столпы городской общины Киева, уязвлённые тем, что перенос столицы, расширение державы, задуманное Святославом, отодвигает стольный Киев на второй план, превращая его в глухую провинцию.

В поведении приехавших за князем новгородцев и отношении к ним князя столичные мужи вполне могли увидеть собственное будущее — при Святославе. Так что вновь оправдались намёки Цимисхия.

«Германцы» нашлись и в окружении Святослава. Интересы христиан Киева и христиан Константинополя сошлись. Как в Болгарии во времена Бориса, христиане не просто вмешались в политику, как было при убийстве Игоря, но пошли об руку с врагами своего племени.

И. Я. Фроянов замечает: «Причина неприятия киянами Святослава возникла, по-видимому, не на религиозной, а на политической почве». Хочется процитировать другие слова из той же работы выдающегося историка, сказанные, правда, по другому поводу: «приведенные выше соображения…базируются на слишком упрощённом, прямолинейном понимании восточнославянской истории, на избыточной вере в способность открыть её тайны одним лишь ключом материалистического познания.

Однако следует отказаться от закоренелых привычек и сделать более разнообразным инструментарий проникновения в секреты прошлого, иначе — подойти к проблеме… не только с материальной, но и с духовной, религиозной точки зрения». Это сказано по поводу зарытия кладов.

Право, трудно бывает понять и лучших из историков, когда они готовы увидеть духовный смысл в закапывании золота в землю, но не хотят его видеть в столкновении вер, в религиозной войне.

Однако, в истории гибели Святослава есть и ещё один слой, ещё один подтекст. Этот подтекст, предупрежу сразу, читатель, для тех, кто всерьёз готов сменить заржавевший материалистический «инструментарий проникновения в секреты прошлого». Материалисты вольны не читать этот абзац или полагать всё сказанное в нем шуткой автора.

Помните загадочного всадника на белом коне, явившегося в буре и грозе и обрушившегося на полки русов под Доростолом? Ромеи увидели в нём Федора Стратилата. А кого могли увидеть в нём русы? Кто он, Воин на белом коне, скачущий впереди бури? Уж не сам ли Метатель Молний?

В скандинавском эпосе есть немало примеров тому, как Бог — покровитель героя, с оружием в руках встаёт против него в сражении. И это означает одно — срок, отведенный Пряхой земной жизни героя, окончен. Валгалла, Покой Павших, ждёт его. Есть схожий сюжет и в русском эпосе, в сюжете с выразительным названием «Отчего перевелись богатыри на Руси».

После страшной, но победоносной битвы с врагами молодые богатыри начинают хвастать, что способны одолеть даже небесную силу. И небесное воинство принимает вызов. Бессильные против воителей небес, богатыри скрываются в пещерах, окаменевают, уходят в монахи — проще говоря, уходят в другой мир. Так не было ли и здесь того же?

Может, оттого и идёт Святослав в ловушку столь хладнокровно и бесстрастно, что знает — его срок настал? Говорят, герои былых времён знали свою судьбу. Может быть, Святослав уже увидел приближение времени в глазах Всадника под стенами Доростола.

И хотел только одного — принять Таинство Смерти из рук честного врага. Не клятвопреступника и братоубийцы. Не раба Распятого Мертвеца. В остальном же ромеи ничем не отличались в глазах русов от степняков.

Смерти князь не боялся. Как скажет одни из его потомков: «Дивно ли, если муж умер на войне? Умирали так лучшие из предков наших». А в те, языческие времена, заветы Высокого — Одина, Волоса русов, изложенные в Старшей Эдде, гласили:

Гибнут стада,

Родня умирает,

И смертен ты сам;

Но смерти не ведает

Громкая слава

Деяний достойных.

Деяний же Святослава хватило бы иному не на одну долгую жизнь. Он закрыл дорогу на Русскую землю первопроходцу Drang nach Osten, епископу Адальберту. Он завершил дело предков, добил чудовище Хазарского каганата. Он поверг в трепет Город царей, вселив в сердца его обитателей ужас, какой не удалось пробудить в них никакому иному воителю.

Как нам, сегодняшним, поверить — человеку, совершившему всё это, в год последней битвы было только тридцать лет?!

И не зря во главе печенегов у порогов оказывается не военный вождь, а Отец Куркут, Куря русской летописи. И не зря местом гибели Святослава становится Перунья рень — отмель ниже порогов. Та самая, что станет последним приютом киевскому кумиру Перуна в кровавые дни Крещения. Так в последний раз встретятся свергнутый Бог и Его погибший воитель.


Наследие и бессмертье

А братья княжие друг друга корят,
И жадные вороны с кровли глядят,
Усобицу близкую чуя…



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.