Сделай Сам Свою Работу на 5

ОСОБЕННОСТИ ИЗУЧЕНИЯ ТЕКСТА ЛЕТОПИСЕЙ

Изучение текста летописей представляет много своеобразного, связанного с тем, что летописи составлялись не так, как другие литератур­ные и исторические произведения Древней Руси. Летописи велики по объе­му, они развивались одна из другой, непрерывно, путем переработок и со­ставления сводов предшествующего материала. Близки к летописям (но не во всем) по характеру своего текста хронографы, степенные книги, различ­ного рода палеи, Еллинский и Римский летописец. Поэтому отдельные прин­ципы текстологического изучения летописания могут быть применены и к этим близким летописанию по своему характеру произведениям.

Текстологическое изучение летописей очень сложно, и вместе с тем в нем имеются крупные достижения. Наука о русском летописании насчитывает около 200 лет своего существования. Изучением текста летописей занимались Н. И. Костомаров, И. И. Срезневский, К. Н. Бестужев-Рюмин, А. А. Шахматов, А. Е. Пресняков, М. Д. Приселков, Н. Ф. Лавров, М. Н. Тихомиров, А. Н. Насо­нов. Им продолжают заниматься Б. А. Рыбаков, Я. С. Лурье, Г. М. Прохо­ров, Б. М. Клосс и другие крупные специалисты.

На изучении текста летописей оттачивались многие передовые принци­пы текстологических исследований, которые затем с успехом стали приме­няться и по отношению к другому материалу'.

В настоящей книге уже приводились многие примеры из изучения тек­ста летописей, поскольку текстология летописания выработала основные принципы современной текстологии вообще. В данной главе мы остановим­ся по преимуществу на специфических чертах изучения текста летописей.

Методика текстологических исследований, как мы уже видели, в значительной степени зависит от того, как работал древнерусский книжник. Особенности текстологического изучения летописей также в известной мере зависят от того, как работал древнерусский летописец.

В литературе о древнерусском летописании было много споров о том, как велись летописи. Одни из исследователей видели в составителях лето­писей нехитрых, немудрствующих и объективных излагателей фактов. Дру­гие, как А. А. Шахматов и М. Д. Приселков, предполагали на основании тек­стологических данных, что летописцы были весьма осведомленными источ-никоведами, соединявшими различный материал предшествующих летописей под углом зрения определенных политико-исторических концеп­ций. Безусловно правы последние. Именно их представления позволили распутать сложный состав летописных сводов и построить общую схему ис­тории русского летописания. Приложение этих взглядов к текстологии ле­тописания оказалось практически плодотворным.

Обратимся к заявлениям и высказываниям самих летописцев и детально ознакомимся с их работой.

Прежде всего отметим, что характер текста летописей во многом опре­делялся их острой политической направленностью.

Летопись была самым тесным образом связана и с классовой и внутри­классовой борьбой своего времени, с борьбой между собой отдельных фео­дальных центров. В 1241 г. галицкий князь Даниил приказал своему печат­нику Кириллу «исписати грабительство нечестивых бояр», и этот отчет Ки­рилла составил основную часть княжеской летописи Даниила. В другом случае (1289 г.) князь Мстислав Данилович приказал занести в летопись крамолу жителей Берестья.

То, как смотрел сам летописец на свой труд, показывает следующая ха­рактерная запись в сгоревшей Троицкой летописи. Под 1392 г. в ней чита­лись горькие упреки новгородцам за их непокорность великим князьям: «Беша бо человеци суровы, непокориви, упрямчиви, непоставаны... кого от князь не прогневаша или кто от князь угоди им? Аще и великий Александр Ярославичь [Невский] не уноровил им!» В качестве доказательства летопи­сец ссылается на московскую летопись: «И аще хощеши распытовати, раз-гни книгу Летописец Великий Русьский — и прочти от Великого Ярослава и до сего князя нынешнего» '. Действительно, московская летопись полна по­литическими выпадами против новгородцев, тверичей, суздальцев, рязан-цев, так же как и рязанская, тверская, новгородская, нижегородская лето­писи — против москвичей. В летописи мы встретим гневные обличения бо­ярства (в галицкой, владимирской, московской), демократических низов

(в новгородской), резкую защиту «черных людей» от житьих людей и бояр­ства (в некоторых псковских летописях), антикняжеские выпады самого бо­ярства (в летописи новгородской XII в.), защиту основ великокняжеского «единодержавства» (в летописи тверской середины XV в. и в московской конца XV-XVI в.) и т. д.

О чисто «мирских» — политических задачах, которые ставили перед со­бой летописцы, говорят и предисловия к летописям. Этих предисловий сохра­нилось немного, так как во всех случаях позднейших переделок летописей они уничтожались, как не соответствующие новым задачам включивших их летописных компиляций. Но и те предисловия, которые сохранились, доста­точно отчетливо говорят о конкретных политических целях, которые ставили себе летописцы.

Составитель «Летописца княжения тферскаго благоверныхь великых князей тферьскых» (свода тверского князя Бориса Александровича) пишет в предисловии к своему труду, что он выполнил его по повелению «благоче-стиа дръжателю» князя Бориса Александровича, что труд свой он посвяща­ет прославлению «чести премудраго Михаила, боголюбиваго князя», т. е. Михаила Александровича Тверского. Он намечает границы своего летопи­сания — «от Киева же бо начну даже и до сего богохранимаго Тферскаго града», говорит об источниках своей компиляции («Владимирский поли-хрон», «Руский гранограф по великому изложению») и точно указывает свои задачи: показать, как «Господь бог възвыси и прослави рог Тверскыя земля», доказать, что и Михаил, и его отец Александр Тверской были «само-дерьжцами», «владяху землею Рускою», заимствовав свою власть по прямой наследственной линии от великого Владимира, «иже святым крещением просветивый землю Рускую»'.

Совсем иной, антикняжеский характер носит предисловие Софийского временника. Его составитель не ставит себе целей восхваления кого бы то ни было. Напротив, летописец собирается поучать своих современников примером древних князей; он делает резкие замечания по поводу князей своих современников, иронизирует над поведением их и их дружины. «Вас молю, стадо Христово: с любовию приклоните ушеса ваша разумно! Како быша древний князи и мужи их. И како отбараняху Руския земля и иныя страны приимааху под ся: тии бо князи не сбирааху многа имения ни твори­мых вир, ни продажь въскладааху на люди. Но оже будяаше правая вира, а тут взимааше и дружине на оружие дая. А дружина его кормяахуся, воюючи иныя страны, бьющеся: "Братие! Потягнем по своемь князи и по Руской зем­ли". Не жадаху: "Мало мне, княже, 200 гривен!". Не кладяаху на свои жены золытых обручей, но хожааху жены их в сребре. И росплодили были землю Рускую; за наше несытьство навел бог на ны поганыя и скоти наша и села наша и имения наша за теми суть. А мы злых своих не останем...»2.

Политически-тенденциозный характер летописи может быть продемон­стрирован следующим примером: под 6840 (1332) г. в Синодальном списке Новгородской первой летописи читается: «Иван [Калита] приде из Орды и възверже гнев на Новъгород, прося у них сребра Закамьского, и в том взя Торжек и Бежичьскыи верх за новгородскую измену». Однако, как уже упо­миналось (см. выше, с. 94), слова «за новгородскую измену» оказываются написанными по выскобленному, а первоначально, как это видно из чтения других списков Новгородской первой летописи, в нем стояли слова: «черес крестное целование»1. Это означает, что новгородец-летописец обвинял Ивана Калиту в нарушении крестного целования; москвич же летописец, в руках которого в XV в. побывал Синодальный список, обвинил самих новго­родцев в измене, выскоблив обвинения Калите. Создатель летописи — бу­дет ли это монах Киево-Печерского монастыря, представитель белого духо­венства (как в Новгороде — Герман Воята), посадник (как в Пскове), мос­ковский дьяк или, наконец, сам князь — не был отрешенным от жизни человеком. Представления о том, что летописи составлялись по частной инициативе в тиши монастырских келий, давно оставлены.

Внимательное чтение летописи, особенно параллельное чтение несколь­ких летописей, отчетливо показывает, как сильно был погружен летописец в чисто мирские интересы, как тесно была связана его работа с политичес­кой борьбой своего времени. Одно и то же событие вызывало у разных лето­писцев то восклицания радости, то проявления горя (ср., например, описа­ние смерти Юрия Долгорукого в киевской летописи и во владимирской), гнев или удовлетворенность, иронию или сочувствие. Летопиец стремился поставить свою летопись на службу интересов того или иного князя, епис­копа, монастыря, той или иной феодальной группы, отстаивал свою истори­ческую концепцию.

Современное изучение текста летописей исходит из представлений о них как о «сводах» — огромных компиляциях предшествующих летописей. Летописец не был творцом всего текста своих летописей.

Обычно летописи начинались рассказом о начале Руси или начале миро­вой истории. Этот рассказ составлялся летописцем на основании уже имев­шихся у него письменных материалов. Материалов могло быть в его распо­ряжении много или мало. Это могла быть даже просто одна летопись, кото­рую он, переписав, дополнял сведениями за последние годы. Если летописец был простым переписчиком, то этим отнюдь не отменялся свод­ный характер его летописи, ибо переписываемый им текст был все же сводом предшествующего материала: почти всякий летописный текст, создава­ясь, компилировал предшествующий материал.

Понятие летописного свода было выработано в науке еще в XIX в. — в работах П. М. Строева и К. Н. Бестужева-Рюмина. Однако П. М. Строев и К. Н. Бестужев-Рюмин представляли себе летописные своды как механи­ческое соединение разнообразного материала. А. А. Шахматов же открыл в русских летописях сознательную волю их составителей, стремившихся вложить в составляемые ими своды определенную историко-политическую концепцию — концепцию того или иного феодального центра.

Вместе с тем А. А. Шахматов указал на бережное отношение летописцев к текстам своих предшественников. А. А. Шахматов считался с тем, что пеоеработка предшествующего летописного материала могла быть допущена составителем летописного свода лишь по очень веским основаниям, макси­мально сохраняла предшествующий текст и носила строго определенные формы, ограничиваясь выработанными приемами сокращений, дополнений из других источников или некоторыми, редкими поновлениями языка и сти­ля. Комбинируя известия предшествующих сводов, летописец стремился сохранить их архаический вид, как бы угадывал их документальный харак­тер. Ни произвольного искажения текста, ни фантастических добавлений и необоснованных утверждений летописцы, работавшие до XVI в.', как пра­вило, не допускали. Отсюда сравнительно поздние летописи обильно сохра­няют в неизменном виде известия XI—XIII вв. Однако при этом они обраба­тывали предшествующий материал так, чтобы придать ему характер, под­тверждающий их политическую концепцию: путем отбора нужного материала, комбинирования источников, самого привлечения нужных ис­точников и иногда только путем осторожного изменения текста.

Самое составление летописного свода бывало приурочено к каким-либо значительным официальным событиям в жизни феодальных центров: вступ­лению на стол нового князя, основанию собора, учреждению епископской кафедры и т. д. Таким образом, работа летописцев в известной мере носила закономерный, единообразный характер. Летописи были внутренне цельны­ми, политически заостренными произведениями.

Такое представление о летописи как о бережной, политически проду­манной компиляции предшествующего летописного материала открывало перед исследователем широкие возможности восстановления лежащих в основе летописных списков древнейших сводов, а их приуроченность к знаменательным событиям политической жизни облегчала их датировку. Непрерывность летописной традиции и ее «закономерность» позволили ис­следователям летописания анализировать работу летописца, вскрывать в ней труд его предшественников, снимать в летописных сводах слой за сло­ем, подобно тому как поступают археологи в своих исследованиях. Терпели­во распутывая в списках XV-XVI вв. легшие в их основу комбинации пред­шествующих сводов и анализируя их взаимоотношения, А. А. Шахматову, а затем М. Д. Приселкову, А. Н. Насонову и другим удалось шаг за шагом восстановить всю огромную многовековую историю русского летописания — вплоть до древнейших текстов первой половины XI в. Перед филологиче­ской наукой неожиданно открывались, таким образом, возможности вос­становления утраченных памятников литературы. Открытие этих возмож­ностей имело исключительное значение. Опыты восстановления древней­ших памятников летописания явились одними из высших достижений русской филологической науки. При этом лучшим и наглядным подтвержде­нием правильности исследовательских приемов А. А. Шахматова по изучению состава исчезнувших памятников явились открытия им новых спис­ков летописей, полностью оправдавших своим составом многие из его поло­жений1.

Характер сводов имеют не только русские летописи, хотя в летописи эта черта выражена наиболее ярко и должна больше всего учитываться тексто­логами.

Характер «сводов» имеют русские хронографы (Еллинские летописцы всех видов, русские хронографы всех редакций), патерики, исторические повести о Смуте и т. д.

Пополнение основного текста местными материалами происходило по­стоянно, если только к этому по самому характеру памятника, по особенно­стям его жанра была возможность. Из жанров такого рода отметим, напри­мер, Пролог. Пролог — это сборник, составленный из различных статей о святых, расположенных по дням года. Это расположение материала легко позволяло пополнять его новыми материалами без ломки всей структуры памятника. При чтении о чужих святых естественно возникала мысль по­полнить его сведениями о святых своих — местных, иногда только местно почитаемых. Читатели делали дополнения на полях, а эти дополнения в по­следующей переписке вносились в текст. Вносились в текст и отдельно су­ществовавшие произведения о местных святых. Так, в псковских списках Пролога обычно бывает вписано житие псковского святого — князя Дов-монта-Тимофея. Такое пополнение известий составляет очень типичное яв­ление, как мы видели выше, и для летописи.

В «своды» группируются многие из русских повестей (например, сказа­ния об иконе Николы Заразского, литературная история которых во многом напоминает историю летописных сводов).

Отличие, однако, летописных сводов от всех прочих заключается в том, во-первых, что сводный характер в летописях выражен гораздо резче, чем в других литературных жанрах Древней Руси, а во-вторых, в том, что летопис­ные своды не просто соединяют различные произведения, а соединяют под каждой годовой статьей отдельно. Текст летописи входит в текст другой ле­тописи «гребенкой»: каждая годовая статья представляет собой маленькую самостоятельную компиляцию и очень часто сходна по своей структуре с другими смежными годовыми статьями.

Открытие сводного, компилятивного характера русских летописей, сде­ланное П. М. Строевым (предисловие к «Софийскому временнику», 1820 г.), стало одним из незыблемых основ науки о летописании. Без учета этой осо­бенности русских летописей невозможно их научное изучение.

Весьма существен для текстологических исследований вопрос о том, кто были по своему положению в обществе летописцы. Прежде всего отметим, что церковь и церковные деятели в Древней Руси стояли в самом центре по­литики. Поэтому сама по себе принадлежность летописца к церковным слу­жителям (в тех случаях, когда она имела место) еще не свидетельствовала о том, что перед нами отрешенный от жизни человек. Вместе с тем широко распространенные представления о том, что летописцы были исключитель­но монахами, в корне неверны, ведут к неправильному представлению о ле­тописании. В настоящее время не может представить сомнений весьма раз­нородный социальный состав летописцев, среди которых были рядовые мо­нахи, игумены и епископы, представители белого духовенства и князья, дьяки великих князей московских и псковские посадники, послы, бояре и монастырские библиотекари.

Попробуем бегло перечислить известных нам по имени летописцев.

Летописцем был крупный политический деятель игумен Киево-Печер-ского монастыря Никон, изгнанный князем Изяславом в Тмуторокань.

Под 1097 г. в «Повести временных лет» нам известен Василий, описав­ший драматическое ослепление Василька Теребовольского. Его почему-то считают «попом», но данных к этому нет никаких. Известно только, что он выполнял дипломатические поручения.

Как летописец, в известной мере может рассматриваться князь Владимир Мономах, оставивший нам краткие летописные сведения о своих походах («путях») и охотах («ловах»). К летописанию же был причастен его сын — новгородский князь Мстислав Владимирович'.

Основные понятия: летописный свод, летопись, летописец, редакция летописи

Терминология изучения истории летописания крайне неустойчи­ва. Ни одно из понятий — свод, летопись, летописец, редакция летописи — не имеет строгого определения и различными учеными понимается иногда по-различному. Между тем нужда в точной научной терминологии в науке о летописании очень велика.

Неточность терминологии во многом зависит от самого характера явле­ний. Прежде всего обратим внимание на следующее. Летописи, как мы уже видели, представляют собой соединения и дополнения предшествующего материала. Каждый русский летописный памятник вырастает из соедине­ния и переработки предшествующих памятников. От этого границы отдель­ных памятников в истории летописания лишены четкости. Мы можем гово­рить о памятнике в составе более крупного памятника, но при такого рода соединениях памятники перерабатываются летописцами. В связи с этим встает вопрос: какова же степень переработки

Практически чрезвычайно трудно определить различие между понятия­ми нового летописного памятника и редакцией летописного памятника. В самом деле, если новый летописный памятник возник на основе одного предшествующего текста, он может в известной мере считаться новой ре­дакцией этого предшествующего текста. Принципиальной разницы между новой редакцией летописного памятника и новым летописным памятником, возникшим на основе старого, в этом случае не будет: окажется только труд­но уловимое количественное различие. Если же новый текст возник на осно­ве не одного, а нескольких предшествующих, то перед нами безусловно бу­дет новый памятник. Выходит, что в истории летописания для определения того, что перед нами новый памятник, а не новая редакция известного ранее, необходимо считаться с двумя явлениями истории текста: новый летопис­ный памятник должен либо в очень сильной степени (в более сильной, чем другие литературные жанры) переработать текст предшествующего памят­ника, либо он должен представлять собой соединение и переработку не­скольких предшествующих летописных произведений.

Что же такое летопись — в отличие от летописного свода и редакции летописного свода?

Мы видели уже, что установить различие между новым летописным па­мятником и редакцией практически очень трудно. На помощь приходит по­нятие «летопись». Летописью принято называть реально дошедший до нас летописный текст — в одном списке или в нескольких сходных. Этот реаль-но дошедший до нас текст может быть в своей основе летописным сводом или редакцией летописного свода. По отношению к летописи свод более или менее гипотетический памятник, т. е. памятник предполагаемый, лежащий в основе его списков или других предполагаемых же сводов. Поскольку в изданиях текстов принято издавать только реально дошедшие тексты, — ив изданиях летописных текстов до последнего времени было принято изда­вать именно летописи, а не лежащие в их основе своды.

Наряду с понятием редакции летописного свода, есть и понятие редак­ции летописи; это не одно и то же. Реально дошедший до нас в летописях текст разбивается на тексты отдельных списков. Если эти различия имеют принципиальную основу (см. выше, в главе III, о понятии редакции), то мож­но, конечно, говорить о редакции летописи. Это понятие редакции летописи отличается от понятия редакции летописного свода тем, что последняя сама может представлять собой летопись. Возникает, таким образом, возмож­ность существования редакции редакции. Такая возможность вполне реаль­на, и объясняется она крайней неустойчивостью и «текучестью» летопис­ных текстов, допускающих постепенные переходы от текста к тексту без видимых градаций памятников и редакций. Приходится поэтому считаться не только с неточностью терминологии и с ее условностью, но и с реальным отсутствием четких границ и сложностью истории летописных текстов.

Иногда термин «летопись» употребляется для выражения понятия лето­писания той или иной области в целом. Так, А. А. Шахматов и М. Д. Присел­ков постоянно говорят о ростовской летописи, о владимирской летописи, о галицко-волынской, черниговской, московской, рязанской и т. д. в том же смысле, как о летописании Переяславля Южного или Переяславля Суздаль­ского, летописании Москвы или летописании Пскова. Понятие «летопись» в этом отношении шире понятия летописного свода, оно охватывает все сво­ды и все летописи того или иного летописного центра. Так, в ростовской ле­тописи различаются своды ростовских архиепископов Ефрема, Трифона, Тихона, Вассиана и др. В летописи владимирской различаются своды 1185 г., П92г., 1212 г.

Вполне условно и различие между понятием «летопись» и «летописец». Правда, это различие менее принципиально для истории летописания, но все же следовало бы остановиться и на нем.

По большей части (но далеко не всегда) летописцем называют неболь­шой по объему памятник. Однако представление о величине памятника очень неопределенно и субъективно. Поэтому есть летописные памятники, которые называют то летописцем, то летописью: Рогожский летописец (Ро­гожская летопись) и Летописец епископа Павла (Летопись епископа Пав­ла). Оба эти «летописца» в той или иной степени охватывают всю русскую историю и не имеют узкой местной, родовой или хронологически ограничен­ной темы. Их относительно скромные размеры сами по себе не дают все же основания называть их «летописцами». Серьезнее другой признак, который частично кладется в основу различения «летописцев» и «летописей»: летопись охватывает своим изложением более или менее всю русскую историю от ее начала и до каких-то пределов, приближающихся ко времени ее состав­ления; летописец же обычно посвящен какой-то части русской истории: ис­тории княжества, монастыря, города, тому или иному княжескому роду: Ки-тежский летописец1, Летописец Рюрика Ростиславича2, Летописец вели­ких князей литовских3 и др.

Другие понятия истории летописания — список (или текст списка), из­вод, протограф — не представляют существенных отличий от тех же поня­тий, употребляемых в других областях текстологии (см. выше, главу III). Напомню только, что понятие «архетип» практически к истории летописа­ния не применимо, поскольку, как мы уже указывали, в истории летописа­ния новые тексты постоянно создаются из соединения нескольких предшествующих.

Итак, в изучении летописания употребление терминов крайне неопреде­ленно. Эта неопределенность пока еще не только не ослабевает, но растет. Предстоит ее внимательное изучение в классических работах по истории летописания (в первую очередь в работах А. А. Шахматова по позднему ле­тописанию), чтобы на основе этого изучения в известной мере стабилизиро­вать терминологию4.

Ввиду такой неопределенности и неясности терминологии, в значитель­ной степени объяснимой сложностью самих явлений, с которыми приходит­ся иметь дело историку летописания, последний должен не только назы­вать памятник, но в известной мере и определять его. Без выяснения состава и истории создания памятника нельзя установить, что он собой представляет как памятник.

Данное положение особенно важно при издании памятников летописа­ния. Если издается не традиционно известный памятник (Лаврентьевская, Ипатьевская, Симеоновская, Ермолинская летописи и пр.), а памятник, впервые вводимый в научный обиход, мы обязаны точно определить его мес­то в истории летописания и его отношение к другим летописным памятни­кам.

Выяснить отношение вновь вводимого в научный оборот летописного памятника к другим летописным памятникам не значит формально опреде­лить — в чем он сходствует и в чем он различествует с ними. Этого крайне недостаточно. Необходимо выяснить положение памятника в истории летописания: соединением и развитием каких памятников он является. Дело в том, что сходство и различия в составе памятников могут объясняться раз­личными причинами (различной может быть общность происхождения и не­посредственная зависимость) и сами по себе не давать точного представле­ния о памятнике — особенно о его историко-политических тенденциях, без чего невозможно определить, что за памятник перед нами и насколько он самостоятелен.

Начинающие текстологи часто с самого начала отказываются от изуче­ния истории текста и от обобщений там, где они совершенно необходимы, или в процессе изучения капитулируют перед трудностями. Так, например, очень часто текстологи опасаются объявить о новом произведении, создан­ном на основании предшествующих, и предпочитают говорить о новой ре­дакции или отказываются увидеть редакцию там, где есть все ее признаки, и заявляют лишь о группе списков. В изучении истории летописания эта бо­язнь выводов и изучения принимает иногда и обратные формы: вместо того, чтобы подробно исследовать отношения нового списка летописи к пред­шествующим и установить, в каких случаях мы имеем простое продолжение уже известной летописи, в каких — ее новую редакцию и т. д., текстологи, заметив, что перед ними в каких-то частях новый текст, прямо и без долгих размышлений называют этот список новой летописью или даже новым сво­дом. Это происходит потому, что исследователю легче иногда бывает объя­вить изучаемый им список летописи, частично содержащий новый текст, новой летописью или новым сводом, освободив себя этим от его дальнейше­го изучения, чем определить его отношение к уже известным текстам.

Чрезмерная «осторожность» проявляется иногда и в названии этой вновь открытой летописи: ее называют по последним встречающимся в ней датам «сводом такого-то года». В результате конец XV и начало XVI в. «заби­ты» в истории летописания огромным количеством сводов с датами, и эти даты начинают уже повторяться, создавая путаницу (так, например, в науч­ный обиход за последнее время введено два различных свода — оба называ­емые сводом 1518 г. и два различных свода 1484 г.).

Трудности, возникающие в связи с крайней неустойчивостью летопис­ных текстов, могут быть избегнуты или в значительной степени ослаблены, если мы условимся о следующем.

Первое. Полной самостоятельности нет ни у одного из дошедших до нас памятников летописания. Всякий издаваемый памятник летописания представляет собой свод уже известных материалов с добавлением новых и переработкой старого материала на основе некоторой историко-политичес-кой точки зрения. Поэтому нельзя издавать летописные памятники, не опре­делив историю их текста в пределах, какие позволяет доступный материал. Выводы по истории текста издаваемого памятника позволят судить о том, в какой степени издаваемый памятник самостоятелен и, главное, в чем он са­мостоятелен. История текста памятника, выясняемая в доступных пределах, в известной мере служит определением того, что собственно издается, и компенсирует неудобства, создающиеся крайней неустойчивостью лето­писных текстов. Если история текста летописного памятника не выяснена, мы не можем судить о том, что он собой представляет: свод, свод с продол­жением, редакцию свода, летопись, текст одного из списков и пр. Совершен­но неясными остаются в этих случаях и принципы подведения разночтений (отбор списков для подведения разночтений и отбор самих разночтений).

Второе. Ввиду трудности изучения истории текста издаваемого памят­ника летописания и сложностей его издания как памятника осторожнее из­давать не этот памятник сам по себе, не свод, а лишь дошедший до нас его текст в реальных списках. Мы видели выше, что летописный свод — это то по большей части гипотетически определяемое летописное произведение, которое дошло до нас в более или менее сильно измененных и продолжен­ных списках, которые удобнее всего называть летописями или, если списки близки друг к другу, — летописью.

Ни редакторы первого издания «Полного собрания русских летописей», ни сам А. А. Шахматов, уточнивший и разработавший понятие летописного свода, «сводов» не издавали. Они издавали летописи — реально дошедшие до нас летописные тексты.

Эти летописные тексты назывались чисто условно (по имени одного из владельцев основного списка, по названию хранилища или собрания, по имени их первого исследователя и т. д.), позволяя сохранять традиционные названия даже при изменении выводов относительно истории их текста.

В свое время М. Д. Приселков предложил переименовать все русские летописи при их новом издании, связав их новые названия с историей рус­ского летописания1. Однако такое переименовывание можно было бы счи­тать относительно целесообразным только в том случае, если бы изучение истории летописания могло бы считаться полностью законченным и откры­тие новых летописей исключенным. Но даже и при этих немыслимых усло­виях отрыв от традиционных названий был бы неудобен при использовании исследовательской литературы о летописании, относящейся ко времени до переименования летописей. Так или иначе летописи должны были бы сохра­нять при новом своем названии и название старое. Укажу, что переименова­ние летописей в прошлом приводило к плачевным результатам

Одна из самых первоочередных задач изучения истории летописания — стабилизация терминологии. Другая задача — выработка принципов назва­ния новых летописей. Третья задача — создание «систематики» летописных текстов, подобной тем, которые существуют в зоологии и ботанике, и созда­ние «Определителя летописных текстов».

О самом плане издания летописных текстов в данной книге мы не гово­рим. Это вопрос не столько теории текстологии, сколько ее практики, к тому же он очень сложен и требует совместных решений всех специалистов по истории летописания.



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.