Сделай Сам Свою Работу на 5

Общая характеристика изменений текста

Попробуем дать предварительную характеристику этих измене­ний, которые вносит книжник в свой текст. Ведь восстановление происхож­дения ошибки или изменения текста есть вернейший путь к установлению его истории. Ошибку в тексте можно заметить легко, но, чтобы определить, каково было первоначальное чтение исследуемого текста, и доказать, что оно было именно таким, а не иным, надо определить, в чем состояла ошибка и как она произошла.

Изменения текста происходят по всей шкале умственной деятельности человека: от явлений бессознательных и ненамеренных до сложнейших иде­ологических явлений.

Всякий новый текст представляет собой сложнейшее соединение старого текста с изменениями бессознательными, ненамеренными (ошибками тек­ста), к ним иногда прибавляются изменения сознательные, намеренные — идейные (стилистические и идеологические). Текстолог обязан по возмож­ности «расслоить» текст: вскрыть в нем его старую основу и внесенные книжником изменения, строго различая изменения бессознательные (ошиб­ки переписки)' и изменения намеренные, в которых книжник выступает как соавтор текста или его редактор.

Деление ошибок на сознательные и бессознательные, а внутри этих ка­тегорий на типы — в известной мере условно, так как ошибки обычно «на­слаиваются»: механическая ошибка одного писца вызывает ее осмысление другим писцом, неудачное осмысление вызывает необходимость в новом ос­мыслении и т. д. Поэтому конечная ошибка списка является иногда резуль­татом нескольких предшествующих изменений текста, в которых могут со­четаться и бессознательные, и осознанные действия писца.

С этим явлением «наслоения» мы можем встретиться во всех случаях изменения текста. Различные редакции текста зависят друг от друга, проис­ходят друг от друга, заимствуют частично текст от предшествующих, часто недошедших редакций и т. д. Вот почему никогда не бывает достаточно «классифицировать» тексты — надо восстановить их историческое взаимо­отношение, расслаивая различные этапы их истории, восстанавливая, хотя бы приблизительно, не дошедшие до нас этапы.



Сосредоточимся только на изменениях бессознательных. В них есть по­вторяемость, они могут быть классифицированы, и они в общем довольно просты по происхождению. Изменения же, вызванные идеологическими тенденциями писца, не могут быть классифицированы с такою легкостью. Они будут рассматриваться нами на протяжении всей книги — в самых раз­личных ее частях.

Изменения бессознательные наиболее типичны для простых переписчи­ков текста, его копиистов. Стремление точно воспроизвести текст оригина­ла было в высшей степени свойственно простым переписчикам. Переписка текста церковных произведений считалась богоугодным делом, религиоз­ным подвигом.

Некоторые данные о работе переписчиков рукописей можно извлечь из их обращений к будущим переписчикам.

«Аще кто восхощет сия книгы преписывати, — читаем мы в Служебнике митрополита Киприана XIV в., — сматряй не приложити или отложити едино некое слово, или тычку едину, или крючькы, иже суть под строками в ря-дех, ниже пременити слогню некоторую, или приложити от обычных, их же первее привык..., но с великим вниманием... преписывати». Зиновий Отен-ский в своем сочинении «Истины показание» пишет: «Иже аще волит кто коея ради потребы преписати что от книжниць сих, молю не пременяти в них простых речей на краснейшаа пословици, но преписовати тако, якоже ле­жат зде, речи и точки и запятыя» '.

В древнерусских рукописях нередко встречаются жалобы писца на уста­лость, на болезнь, на все то, что отвлекает и притупляет внимание и плодит ошибки, портит почерк, заставляет перерывать работу.

Сетуют писцы и на то, что работа им трудна («ох мне лихого сего писа­ния и еще ох»)', что мешает работать короста («полести мыться, о святый Никола, пожалуй избави корысты сея»)2, что хочется пожить подольше и выпить послаще («о господи, дай ми живу быти хотя 80 лет, пожедай ми, господи, пива сего напитися»)3.

Все эти заботы, желания, болезни, трудные условия работы отвлекали внимание писца и вынуждали его делать ошибки, определяли иногда и са­мый их характер. Под влиянием голода писец писал вместо «хляби» — «хле­бы», вместо «купель» — «кисель», а под влиянием желания помыться — вместо «водя» — «вода» и т. д. Это случаи простые, но иногда подсознатель­ная подоплека ошибок писца очень сложна и требует для своего уяснения тонких психологических исследований. В ошибках писца отражаются его скрытые, подавленные желания и мысли. Тем не менее в целом типы ошибок менее разнообразны, чем их причины4.

В дальнейшем мы остановимся на основных типах простейших ошибок писца. В Древней Руси, как и в Западной Европе, писцы сравнительно редко писали под диктовку5. Когда-то под диктовку писали писцы античных импер­ских канцелярий. По свидетельству автора жития Федора Студита, последний также диктовал свои произведения. Можно предполагать, что частично диктовал свои произведения Иван Грозный. Но по большей части писцы пе­реписывали текст не со слуха, а имея перед глазами оригинал или даже не­сколько оригиналов. Если писец создает свой текст на основании несколь­ких оригиналов, он по существу проделывает своеобразную творческую тек­стологическую работу. Этой последней работы мы коснемся в дальнейшем, сейчас же обратимся к элементарным, бессознательным изменениям тек­ста, когда писец переписывает только один оригинал и не ставит себе це­лью изменения текста, стремясь только более или менее точно его воспроиз­вести.

Как бы ни протекал этот процесс с физиологической точки зрения, пере­писывание текста может быть удобно разбито на четыре операции: 1) писец прочитывает отрывок оригинала, 2) запоминает его, 3) внутренне диктует самому себе текст, который он запомнил, и 4) воспроизводит текст пись­мом1. Каждая из этих операций может повести к специфическим ошибкам. В целом ошибки настолько часто повторяются в текстах (и по своим типам, и даже отдельные конкретные ошибки), что вполне возможно даже состав­ление специальных указателей ошибок. Такие указатели, кстати, давно су­ществуют для греческих и латинских текстов2.

Ниже мы постараемся указать только на типичные ошибки, связанные с каждой из четырех указанных выше операций.

Ошибки прочтения

Чтение писца — особое чтение. Он стремится прочесть, чтобы потом воспроизвести. Его чтение связано поэтому с попыткой разобраться в орфографии оригинала, в различных мелочах зрительного облика вос­производимых слов. Напряженное внимание к этим деталям письма может отвлечь его от смысла прочитанного. Ошибки, которые допускает писец в чтении своего оригинала, могут быть поэтому связаны с палеографически­ми особенностями почерка и внешним состоянием оригинала.

Писец может быть плохо знаком с характером письма оригинала (с древ­ним уставом, с белорусской или украинский скорописью, с индивидуальны­ми особенностями почерка и отдельных начертаний писца, пишущего скоро­писью, и т. д.). Переписчик может не разобрать отдельные, вышедшие из Употребления буквы. Он может пропустить в чтении выносные буквы, осо­бенно если надстрочных знаков много и они лишены значения. Он может прочесть цифры как буквы, а буквы — как цифры. Он может прочесть одно слово вместо другого, если начертания их сходны; при этом, как правило,трудное, необычное и малознакомое писцу слово принимается им за легкое, обычное и знакомое, редкие формы заменяет принятыми.

Иосиф Волоцкий пишет в «Просветителе», имея в виду буквенные обо­значения чисел: «Если едина чертица сотрется, то несть разумети, твердо ли (т. е. буква ли «т». — Д. Л.) есть было, или покой («п». — Д. Л.): и егда покой, верхняя ее черта сотрется, такоже не ведети, покой ли есть, или иже. Да тем в трисотном числе 80 мнится, и в осмьдесятном 8 мнится»'.

Иосиф Волоцкий совершенно прав: внешнее сходство букв особенно ча­сто ведет к ошибкам в цифрах. Дело в том, что внешнее сходство букв может повести к ошибкам в словах только в том случае, когда есть возможность принять одно слово за другое; следовательно, сходство букв должно допол­няться сходством слов, различаемых только по этой букве, и возможностью такой ошибки в контексте (возможностью смысловой). В цифрах эти усло­вия гораздо свободнее.

Пример такой ошибки в цифрах, произошедшей из-за сходства одной из букв буквенной цифири с какой-нибудь другой буквой, извлекаем из ис­следования А. А. Зимина «Тысячной книги». В списке «Дворовой тетради», сделанном с подлинника, дата его отсутствует. В ряде же росписей служи­лого люда «Дворовая тетрадь» отмечена то 7044, то 7045, то 7046 годом. По-видимому, как предполагает А. А. Зимин, даты эти явились из неверно­го прочтения буквы «кси» (60), которую можно принять за «ме» (45) или за «та» (46)2. За дату 7060 (1552-1553) говорит ряд соображений общего характера. В дальнейшем это наблюдение А. А. Зимина полностью под­твердилось. А. А. Зимин нашел список Государственного Исторического музея (Муз. № 3417), где в заголовке стоит дата 7060. Характерно, что последний список близок по тексту лучшему списку, в котором даты, одна­ко, нет3.

Характерную ошибку в цифре в «Особом житии Александра Невского» указывает Н. Серебрянский: «Во всех сохранившихся списках особого жи­тия дата дня погребения князя неправильная: "месяца ноября в к день, на память св. отца (нашего) Григорья Декаполита"... Ошибка эта получилась в результате того, что переписчик, а может быть, и сам редактор в дате лето­писного жития кг вторую цифру принял за букву (в списке могло быть кг) и по святцам заменил св. Амфилогия св. Григорием»4.

Примеры смешения сходных по начертанию букв приводит В. Лебедев в своем исследовании «Славянский перевод книги Иисуса Навина»: «поверять»вместо «поверять», «под Леръмоном» вместо «под Леръмоном» (Ъпд xf\t; )1

Специфические ошибки возникали тогда, когда писец переписывал ки­риллицей глаголический оригинал.

Многие буквы в глаголической азбуке сходны по начертаниям и легко мог­ли смешиваться, например: иив,дил;еио,уиь;пит и некоторые другие.

Смешения в глаголическом алфавите могут быть и в цифрах. Особенно следует обратить внимание на различия в цифровых значениях букв между кириллицей и глаголицей. В кириллице цифровые значения несколько нару­шают алфавит, следуя цифровым значениям соответствующих букв гречес­кой азбуки. В глаголице цифровые значения приближаются к порядку сле­дования букв в алфавите. Так, например, в кириллице буква «б» лишена цифрового значения, поскольку ее нет и в азбуке греческой; в глаголице же буква «б» имеет, согласно ее месту в алфавите, цифровое значение «2»; со­ответственно передвигаются и последующие цифровые значения букв. При переписке глаголических текстов кирилловским алфавитом писцы могли делать ошибки; передавать глаголическую букву соответствующей кирилловской, забывая в цифрах о различии в числовом значении. Такого рода ошибки особенно естественны в ту эпоху, когда глаголица начинала уже за­бываться и перевод ее на кириллицу представлял некоторые трудности.

Возможные ошибки, связанные с особенностями глаголической азбуки, рассмотрены И. И. Срезневским в работе «Следы глаголицы в X веке»'.

Вслед за неправильным прочтением букв особенно часто встречается неправильное разделение текста на слова. Дело в том, что многие древние тексты писались без разделения на слова — полностью или частично (слит­но с последующим словом писались, например, предлоги). Отсюда могли возникнуть специфические ошибки прочтения: неправильное деление пере­писчиком текста.

Иногда неправильное разделение на слова не сразу заметно даже совре­менному текстологу, так как новое чтение получается более или менее осмыс­ленным (особенно для текстолога, лингвистически слабо осведомленного). Так, в Волоколамском списке № 651 Истории иудейской войны Иосифа Фла­вия говорится, что Веспасиан берет приступом город, «устроивши же лъвь да быша не пакостили им из града». Следует же читать: «устроивше желъве» (т. е. особый вид военного строя «черепахой»; желъвь — черепаха)2. Непра­вильное деление старого слова «желве» встречаем уже в XIV в. в известном Паисиевском сборнике собрания Кирилло-Белозерского монастыря № 410. Здесь в одной из статей, перечисляющей обвинения против латинян, читаем «ядять же львы» вместо «желвы». В тексте Полной хронографической палеи 1494 г. (ГБЛ, соб. Румянцева, № 453) читается непонятная фраза: «(огнь) земныи житель сем облажен» вместо «земныи же телесем обложен»3.

Приведу примеры явных ошибок прочтения писцом XVIII в. из издания начала Летописного свода конца XV в. по Эрмитажному списку4.

Как известно, Эрмитажный список представляет собой копию конца XVIII в. со списка более древнего. Переписчик конца XVIII в. плохо разби­рал свой оригинал и сделал очень много ошибок, происхождение которых во многих случаях совершенно ясно. Переписчик, например, не всегда справ­лялся с внесением в текст выносных букв; путал юс большой и юс малый; смешивал буквы «е» и «о»; неправильно делил текст на слова и т. п.: «Литва, Зимгола, Корсъ, С е т г о л а, Любь» (вм. «Летгола», с. 337); «и б е з языкъ единъ» (вм. «бе», там же); «давно видехъ землю Славянску» (вместо «див­но», с. 338); «под горами при б е р е з л t» (надо «березЪ», с. 338); «Кровичи»Понятно, почему в Эрмитажном списке так много неправильных прочте­ний: переписывал его с древнего оригинала профессиональный писец конца XVIII в., которому многое уже было непонятно в древнем тексте. В рукопи­сях более ранних такие неправильные прочтения встречаются относитель­но реже.

В рукописи Эрмитажного списка «Новогородстия». В рукописи над этим словом титло, пропущенное издателями. Издатели Эрмитажного списка в данном месте не раскрыли в рукописи титл. Надо:«Дажбога и Стрибога».Специфические ошибки прочтения могут возникать, если рукопись, с ко­торой переписывает писец, ветхая. В этой ветхой рукописи могут отсутство­вать последние листы текста или листы из середины, может быть оторван край текста. Выпавший лист может быть вставлен в рукопись не на то место (например, если рукопись без переплета, чаще всего страдают последние лис­ты рукописи; оторвавшиеся листы обычно вкладываются в середину рукопи­си, чтобы они не потерялись). Может случиться и так: оторвавшийся лист вставлен на место, но в перевернутом виде: внешний край листа попадает внутрь книги, а внутренний — обращен к внешней стороне рукописи. Все это может быть не замечено и воспроизведено писцом при переписке.

Так, список «Сказания о Мамаевом побоище» (ГПБ, Q.XV.27) переписы­вался писцом с рукописи, имевшей перебитые листы. «Поэтому, — пишет исследователь "Сказания" С. К. Шамбинаго, — в рассказе об Ольгердови-чах путаница: "И рече им князь великий Дмитрей Ивановичь: братия моя милая, якоея потребы приидосте ко мне \ \ великий хощеши крепко войско держати, и то повеле Дон реку возитца"... И ниже: "Князь же великий пове-ле войску своему Дон реку возится, 11 они ж приклоняют суетная и сотво­рение дел, да что же воздадим ему против таковово прощения". Путаница продолжается и после рассказа об Ольгердовичах: в описании перехода че­рез Дон: "И рече же к нему Волгердовичи князи литовские, аще господине княже 11 яко приближаются поганыя тотарове, и многи же сынове рустии возрадовашася"»'.

Нередки случаи, когда в результате утраты в рукописи листов, на которых кончается одно произведение и начинается другое, оба памятника оказывают­ся слитыми в один. Так, например, в рукописи Златоструя второй половины XV в. (БАН 33.2.12) вследствие выпадения листов в середине протографа слиты два слова Иоанна Златоуста (переход от одного к другому на л. 132)2.

Типичная ошибка чтения — это «прыжок от сходного к сходному», а в результате — пропуск слова или нескольких слов или, реже3, повторное чтение одного и того же куска текста4.Происходит это потому, что глаз, встретив знакомое сочетание букв, слово или группу слов в соседних строках (чаще ниже, чем выше), продол­жает чтение, и это чтение может оказаться до некоторой степени осмыслен­ным, так что пропуск или, реже, повторение не обратят на себя внимание писца.

Причиной пропуска может быть и то, что писец при чтении своего ориги­нала «перескочил» глазом строку или группу строк. По этой же причине мо­жет произойти и повторение текста: читая оригинал, писец может вернуть­ся к уже переписанному тексту.

Этот род ошибок отчетливо осознавали сами писцы. Так, в Евангелии 1399 г. (ЦГАДА, ф. б-ки Моск. Синод, типографии, № 15) на последнем листе киноварью написано: «Отцы, господие чтете, исправливайте святое се еванге­лие, цибуде худо строку преступил,аленедоправил,благословите,а не клените, да будет бог мира с вами, аминь»'. Термин «преступить» имеется и в других приписках к рукописям. Так, писцы Леонид и Иосиф — «владычни робята» пишут в Прологе 1356 г.: «Да аще где будет описалися или преступи-л и, собою исправяще чтите, а нас многогрешных не клените бога деля, аминь»2.

Пропуск между одинаковыми словами может быть продемонстрирован на примере Ипатьевской летописи. В Ипатьевском списке под 1150 г. чита­ется следующий текст: «Toe же осени да Гюрги Андрееви сынови своему Туров, Пинеск и Пересопницю. Андрееви поклонивъся отцю своему и шед седе в Пересопници. Toe же зимы...». В списках Хлебниковском и Погодин­ском пропуск, начиная со слов «Toe же осени» до слов «Toe же зимы»3. Глаз писца скользнул с первого «тое же» на второе и не уловил слов об осеннем назначении Андрею уделов. Реже встречается пропуск между одинаковыми слогами. В той же Ипатьевской летописи в списках Хлебниковском и Пого­динском пропущено: «и бысть ве[льми ве]чер»4.

Чаще всего пропуск между сходными словами происходит тогда, когда слова эти стоят в начале предложений, реже — в конце. Приведу пример последнего. В славянском переводе книги Иисуса Навина читаем: «застави да въстануть скоро от места своего [и простре руку свою и копие на град, и застави восташа скоро от места своего]». Пропущенных слов нет в древней­ших рукописях5.

Повторение шести слов из середины фразы в результате возвращения к уже переписанной строке находим мы в Ипатьевском списке Ипатьевской ле­тописи. Так, под 1146 г. читаем: «И посла Мьстислав Изяславичь к Володими-РУ и к Изяславу Давидовичема и рече има: "Брат ваю а мои отецъ рекл: к горо-ДУ же не преступайте доколе же приду же не приступайте до колеже приду аз"»'. Повторение это не могло возникнуть из возвращения к тому же слову и, очевидно, возникло в результате того, что писец вторично переписал ту же строку.

Близко к пропуску группы слов между двумя одинаковыми стоит про­пуск одного из двух одинаковых рядом стоящих слогов, но близость эта чис­то внешняя. Пропуск одного из рядом стоящих одинаковых слогов по своему происхождению (а именно происхождение изменения текста должен учиты­вать текстолог в первую очередь) относится к группе ошибок письма. При чтении читающий охватывает взглядом все слово и даже группу слов, поэто­му пропуск слога в чтении вряд ли возможен, тем более пропуск, обессмыс­ливающий прочитанное место. Это ошибка письма. Если же создается ка­кой-то новый смысл в результате этого пропуска, то перед нами ошибка не­правильного осмысления (об обеих группах этих ошибок см. ниже).

Ошибки запоминания

Перейдем к следующей группе ошибок: к ошибкам запоминания.

Мы уже сказали, что, прочтя оригинал, писец стремится его удер­жать в памяти. Характер этого запоминания будет различный в зависимости от того, читает ли писец и запоминает сравнительно длинные отрывки или сравнительно короткие. Если писец читает длинные отрывки и обладает плохой памятью, ошибки запоминания будут у него встречаться чаще, чем при коротком чтении и при хорошей памяти. Часто при запоминании текста писец пропускает второстепенное или делает перестановки слов, допускает синонимические подстановки, модернизирует древний текст и т. д. Так же, как и при чтении текста, писец невольно подменяет трудное и малознакомое легким и знакомым.

Типичная ошибка памяти — это перестановка в тексте слов и целых групп слов (если, разумеется, эта перестановка не диктуется соображениями сти­листическими или стремлением изменить смысл текста). Случайными пере­становками слов, пропусками и вставками малозначительных слов (напри­мер, в некоторых случаях союза «и»), подменами слов их синонимами бук­вально пестрят тексты древнерусских произведений. Приведу только один пример такой перестановки, но она касается перестановки целой строки в былине о Ставре, включенной в Сборник Кирши Данилова:

По-видимому, последняя строка должна быть помещена после первой. Перестановка в данном случае — результат ошибки памяти, затем исправ­ленной (память писца, пропустив строку, затем, в порядке восстановления ошибки, поместила эту строку ниже).

Бывает, что писец, пропустив какое-либо слово или группу слов, затем писал их на полях, а последующий переписчик вставлял в текст с полей ру­кописи не в том месте, где надо. Так тоже возникали перестановки слов.

Бывают списки произведений, в которых текст воспроизведен полнос­тью по памяти, при этом между прочтением текста и его воспроизведением может лежать значительный промежуток времени.

Вообще в отношении рукописи произведения, близкого народному твор­честву, возможен вопрос: не представляет ли она собой записи с голоса ис­полнителя. Именно такой вопрос ставит В. И. Малышев в отношении руко­писи конца XVII в., в которой дошел до нас текст «Повести о Сухане». Отри­цательный ответ, который дает на этот вопрос В. И. Малышев, обусловлен не только тем, что в повести этой имеются книжные элементы, но и самым характером рукописи, которая никак не могла быть записью, — неизбежно спешной и неровной. В. И. Малышев обращает внимание на то, что витиева­тый инициал «В», имевшийся в рукописи, сделан самим писцом, и притом в процессе письма. Писец не оставлял для этого инициала места и не возвра­щался к нему после завершения основной работы по написанию текста: для выведения инициала писцом сделана остановка, и притом немалая. Такой остановки не могло бы быть, если бы писец писал с голоса; вряд ли была она возможна и при написании «с внутреннего голоса». О таких же остановках и расчетах строк говорят и другие признаки: расположение текста в конце ру­кописи в виде воронки, расположение строк в строгом порядке. Против за­писи текста с голоса говорит и характер описок, часть которых представля­ет собой типичные «ошибки прочтения» (см. выше): «Сухандушко» — «Су-ханвушов», бессмысленная фраза «Оз быз городу не умеют битися» и пр.1



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.