Сделай Сам Свою Работу на 5

СЛОВАРЬ ИМЕН И НАЗВАНИЙ НА ЯЗЫКЕ ПРЕДКОВ

ВВЕДЕНИЕ

В Час пред Началом Времен изошла из тьмы на холодную землю Праматерь Муркла. Была она черна и шерстиста, как целый мир, вздумай он собрать воедино всю шерсть свою. Муркла изгнала вечную ночь и породила Двоих.

Горячи и слепящи, подобно Солнцу в Час Коротких Теней, были очи Харара Златоглаза; весь он был светел, как день, и мужествен, и прыгуч.

Фела Плясунья Небесная, подруга его, была прекрасна, как свобода, как облака, как песнь воротившихся странников.

Златоглаз и Плясунья Небесная родили множество детей и взрастили их в лесу, что покрывал мир в только что начинавшейся Древности. Крепкозубы, остроглазы, легконоги, честны до кончиков хвостов были их младшие – Быстролаз, Волчий Друг, Поющая На Древе и Сверкающий Коготь.

Но удивительнейшими и прекраснейшими из всех бесчисленных детей Харара и Фелы были первые трое.

Старшим из Первородных был Виро Вьюга; он был цвета Солнца на снегу, цвета Полета…

Средним был Грызли Живоглот, серый, как тень, и совершенно непредсказуемый.

Третьим родился Тенглор Огнелап. Был он черен, как Праматерь Муркла, но багряны, точно пламя, были лапы его. Он ходил сам по себе и самому себе мурлыкал, распевая.

И соперничество царило среди Первородных братьев. Вьюга был таким ловким и сильным, каким может только мечтать кот, – никто не мог победить его в прыжках и беге. Огнелап был мудр, как само время; он разрешал любые головоломки и загадки и слагал песни, которые Кошачье Племя передавало из поколения в поколение. И не мог Живоглот превзойти братних подвигов. Он вырос завистником и затеял заговор, чтобы добиться падения Вьюги и посрамления Кошачьего Племени.

И случилось так, что Живоглот поднял против Кошачьего Племени огромное чудовище. Птомалкум было имя его, и был он последним из отродий пса-демона Венриса, которого Муркла сокрушила во Дни Огня. Птомалкум, воодушевляемый и подстрекаемый Живоглотом, погубил многих из Кошачьего Племени, прежде чем был сражен доблестным Вьюгой. Но Виро Вьюга получил такие раны, что вскоре изнемог и умер. Увидев крушение своих замыслов, Живоглот испугался, и заполз глубоко в нору, и исчез под всеукрывающей землей.



При Дворе Харара стоял великий плач по возлюбленнейшему Вьюге. Огнелап, брат его, в душевной скорби примчался ко Двору, отрекся от своих прав на королевскую мантию и пустился странствовать по свету. Фела Плясунья Небесная, мать Вьюги, впала в молчание до конца долгих дней своих.

Но Харар Златоглаз преисполнился безумной ярости, зарыдал и принес великие клятвы. Завывая, бросился он в непроходимые дебри, круша все перед собой в поисках предателя Живоглота. Наконец, не в силах снести столь непомерной муки, вознесся он на небо, к лону Праматери. Там с той поры и живет он, гоняя по небесам сверкающую мышь Солнца. Часто поглядывает он вниз на Землю, надеясь увидеть Виро, снова бегущего под деревами Мирового Леса.

Сменились бесчисленные времена года и старше сделался мир, прежде чем Огнелап вновь встретил вероломного своего брата Живоглота.

Во дни принца Чистоуса, в царствование королевы Заревой Полоски, лорд Тенглор пришел на помощь Рух-ухам, совиному племени. Таинственная тварь постоянно разоряла их гнезда и наконец убила всех охотников Рух-ух, выступивших против нее.

Огнелап соорудил ловушку: он искогтил могучее дерево так, что оно висело лишь на узкой полоске коры, а потом улегся в ожидании разбойника.

А когда разбойная тварь явилась среди ночи и Огнелап свалил на нее дерево, то, к изумлению своему, узнал в ней Грызли Живоглота.

Живоглот умолял Огнелапа освободить его, обещая, что поделится древними знаниями, которые добыл под землей. Лорд Тенглор лишь посмеялся.

Когда взошло Солнце, Живоглот завопил. Он так визжал и корчился, что Огнелап, хотя и опасался обмана, освободил страждущего брата из-под придавившего его древа.

Живоглот столь долго пробыл под землей, что Солнце ослепило его. Он тер и царапал слезящиеся глаза, завывая жалостно-прежалостно, и Огнелап огляделся, ища, чем бы защитить его от жара Дневной Звезды. Но не успел он оглянуться, как ослепленный Живоглот зарылся в землю – быстрее, чем крот или барсук. К тому мгновению, когда подскочил к нему испуганный Огнелап, Живоглот успел сокрыться во чреве земли.

Говорят, он и сейчас живет там, незримый для Кошачества, и уже под землей вынашивает гнусные свои замыслы, страстно желая перевернуть Верхний Мир…

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Нет, не сонливы, не робки

Мы с ней, друзья!

Глядим, вовсю раскрыв зрачки,

Луна и я!

У. С. Гилберт

 

Настал Час Подкрадывающейся Тьмы, и конек крыши, где лежал Хвосттрубой, окутала тень.

Он весь был погружен в грезы о прыжках и полетах, когда почувствовал странное покалывание в усах. Фритти Хвосттрубой, сын Охотничьего Племени, разом проснулся и понюхал воздух. Уши встали торчком, усы, распрямись, встопорщились: он словно вопрошал вечерний ветерок. Ничего необычного. Что же тогда пробудило его? Размышляя, он выпустил когти и прогнулся всем своим упругим хребтом – до самого кончика рыжего хвоста.

Как только он как следует вылизался, ощущение опасности исчезло. Может быть, то была всего лишь ночная птица над головой… или собака – там, внизу, в поле… может быть…

«Может быть, я снова впадаю в котячество, – сказал себе Фритти, – когда в страхе удирают от падающих листьев?» Ветер взъерошил ему только что ухоженную шкуру. Он с досадой спрыгнул с крыши в высокую траву. Сначала надо утолить голод. Потом он отправится к Стене Сборищ.

Подкрадывание Тьмы завершалось, а Хвосттрубоево брюхо все еще было пусто. Не везло ему что-то, не вытанцовывалось…

Он оставался недвижим в терпеливом дозоре у входа в сусличью нору. Но вот миновала целая вечность почти бездыханного молчания, а обитатель подземелья так и не появился, и Хвосттрубой, разочаровавшись, снял наблюдение. Раздраженно пошарив лапой в норе, он ушел на поиски другой добычи.

Нет, не было ему удачи. От его внезапного наскока увильнул даже мотылек, взвившись в темноту.

«Если я вскорости чего-нибудь не добуду, – тревожился он, – придется вернуться и поесть из миски, которую выставляют для меня Верзилы. О Харар Всемогущий! Ну что я за охотник?!» Едва различимый запах резко остановил Фритти. Совершенно недвижный, в напряжении всех чувств, он припал к земле и принюхался. Пискля! Запашок шел с наветренной стороны, очень близко.

Он двинулся вперед беззвучно, как тень, осторожно выбирая себе дорогу среди подлеска; снова замер… Вот!

Не более чем в прыжке от него сидела мрряушш, мышь, которую он учуял. Сидела на задних лапках, не подозревая о Фритти, и запихивала за щеку зернышки – нервно подергивающийся носишко, беспокойно мигающие глазенки…

Хвосттрубой прижался к земле; его распушившийся хвост заходил ходуном. Напрягшись, он приподнялся на задних лапах, изготовился к броску – неподвижный, с напружиненными мышцами. И – прыгнул.

Он неверно рассчитал: чуточку не долетел, приземлился, молотя лапами, и Пискля как раз успела заверещать от ужаса и юркнуть – шмыг! – к себе в норку.

Стоя над спасшей Писклю лазейкой, Хвосттрубой кусал от смущения собственную лапу.

Пока Хвосттрубой вылизывал последние крошки из миски, на крыльцо вспрыгнул Маркиз Тонкая Кость. Маркиз был дикий полосатый кот, серо-желтый пестряк, живший в трубе, которая была проложена за полем. Он был чуть старше Фритти и очень этим гордился.

Мягкого мяса, Хвосттрубой. – Тонкая Кость изогнулся и лениво поточил когти о деревянный столбик. – Похоже, тебя нынче вечером недурно покормили. Скажи, а что, Верзилы и в самом деле заставляют тебя выделывать всякие трюки ради ужина? Хотелось бы, понимаешь, знать, как это у них получается?

Фритти притворился, что не расслышал, и принялся намывать себе усы.

– Я замечаю, – продолжал Маркиз, – что Рычатели, кажется, заключили какое-то соглашение: носят Верзилам поноску и вообще выслуживаются, а всю ночь лают, чтобы заслужить обед. Так и ты туда же? – Он лениво потянулся. – Просто, понимаешь, интересно. Ведь в один прекрасный вечер – о, вряд ли такое когда-нибудь будет, – в один прекрасный вечер я, может, и не сумею изловить себе что-нибудь на ужин, так неплохо бы соломки подстелить. Лаять – это очень трудно?

– Успокойся, Маркиз, – фыркнул от смеха Фритти и бросился на друга.

С минуту они катались, свившись клубком; разъединившись, принялись лупить друг друга лапами. Наконец, выбившись из сил, присели, чтобы привести себя в порядок.

Отдохнув, Маркиз соскочил с крыльца и прыгнул во тьму. Пригладив встрепанный клок шерсти на боку, Хвосттрубой последовал за ним.

Наступал Час Глубочайшего Покоя, и Око Мурклы воссияло высоко в небе, отдаленное и немигающее.

Ветер шевелил листву на деревьях, а Хвосттрубой и Тонкая Кость шли полями, перепрыгивали изгороди, останавливаясь послушать ночные звуки, галопом проносились по влажным, мерцающим лужайкам. Но вот они вступили под сень Стародавней Дубравы неподалеку от жилья Верзил, и до них донеслись свежие запахи других их сородичей.

На взгорье, за толпой кряжистых дубов, таился вход в ущелье. Хвосттрубой с удовольствием подумал о песнях и сказаниях, которыми с ним нынче поделятся возле обвалившейся Стены Сборищ. А еще он подумал о Мягколапке: ее стройный серый стан и тонкий игривый хвост в последнее время из головы у него не шли. Славно было жить, славно принадлежать к Племени в Ночь Сборища.

Око Мурклы бросало перламутровый свет на прогалину. Двадцать пять – тридцать кошек, собравшихся у подножия Стены, терлись друг о друга в знак приветствия, обнюхивали носы новых знакомцев. Молодежь состязалась в остроумии, обмениваясь насмешками.

Ватага молодых охотников, валандавшаяся с краю Сборища, радушно приветствовала Фритти и Маркиза.

– Отлично, что вы пришли! – вскричал Цап-Царап, молоденький малый в пышном черно-белом меху. – Мы как раз насчет того, чтоб сыграть в Миги-Подпрыги, пока не пришли Старейшины.

Маркиз прыгнул к ним, но Фритти учтиво поклонился и направился к толпе – поискать Мягколапку. Пробираясь сквозь группу любезничающих друг с другом кошек, он не мог уловить ее запаха.

Две юные фелы, кошечки, только-только вышедшие из котячества, при виде Фритти кокетливо наморщили носики и отбежали, весело фыркнув. Он не обратил на них внимания, но почтительно преклонил голову, проходя мимо Ленни Потягуша. Старый кот, который величественно возлежал, распростершись у фундамента Стены, удостоил его ленивым прищуром огромных зеленых глаз и небрежным подергиванием уха.

«А Мягколапки все нет и нет», – подумал Хвосттрубой. Но где же она? Никто не пропускал Ночи Сборищ без серьезнейших на то причин. Сборища происходили только в ночи, когда Око было полностью открыто и блестело полным блеском.

«Может быть, она запоздает», – подумал он. А может, как раз сейчас она гуляет с Верхопрыгом или Вертопрахом – томно вытягивая хвост, чтобы их очаровать.

Это соображение рассердило его. Он повернулся и невзначай дал тычка котишке-подростку, который подвернулся ему под лапу. Юный Шустрик – так звали котенка – испуганно взглянул, и Фритти тотчас устыдился содеянного: озорной котенок частенько бывал надоедлив, но вообще-то зла никому не делал.

– Я нечаянно, Шустрик, – сказал он. – Не заметил я, что это ты. Думал, старый Ленни Потягуш: ему-то я и собирался преподать урок.

– Неужели? – изумленно выдохнул юнец. – Так ты, значит, ему хотел двинуть?

Фритти пожалел о своей шутке. Ленни Потягуш вряд ли нашел бы ее забавной.

– Ну так или этак, – отмахнулся он, – я по ошибке, и приношу извинения.

Шустрик был несказанно польщен: его приняли за взрослого!

– Естественно, я приму твои извинения, Хвосттрубой, – важно ответствовал он, – вполне простительная ошибка.

Фритти фыркнул. Шутливо куснув котенка в бок, он продолжил свой путь.

Прошла добрая половина Глубочайшего Покоя, Сборище было в разгаре, а Мягколапка так и не явилась. Пока один из Старейшин поучал собравшуюся толпу – возросшую теперь почти до шестидесяти котов и кошек, – Хвосттрубой разыскал Маркиза, сидевшего с Цап-Царапом и его ватагой. Старейшина повествовал об огромном и скорее всего опасном Рычателе, который, сорвавшись с цепи, носится по округе, и Маркиз с приятелями внимательно слушали, но тут Фритти окликнул Тонкую Кость:

– Маркиз! – выдохнул он. – Можно тебя на минуточку? Надо поговорить!

Маркиз зевнул, потянулся и прыгнул на выступ корневища, где присел Фритти.

– Чего тебе? – приветливо поинтересовался он. – Мне что, пора взять урок лая?

– Пожалуйста, без шуточек, Тонкая Кость. Я никак не найду Мягколапку. Ты, случайно, не знаешь, где она?

Под мерное гудение Старейшины Маркиз с интересом оглядел Фритти.

– Так, – обронил он. – То-то я замечаю – ты чем-то озабочен. Так это из-за фелы?

– Прошлой ночью мы с ней начали Брачный Танец, – ответил уязвленный Фритти, – и не успели закончить его до восхода солнца и сговорились дотанцевать нынче ночью. Конечно, она сошлась бы со мной! Отчего же она пропустила Сборище?

Маркиз прижал уши, изображая ужас:

– Прерванный Брачный Танец! Клянусь усами Плясуньи Небесной! Да ведь у тебя шкура уже облезает! И хвост вот-вот отвалится!

Фритти досадливо тряхнул головой:

– Ну ясно, ты считаешь это смешным. Тонкая Кость, – ведь при твоей бесчисленной свите вертихвосток ты и знать не желаешь о настоящей Любви! Но я – знаю и беспокоюсь о Мягколапке! Помоги мне, пожалуйста.

Тонкая Кость с минуту глядел на него, моргая и почесывая за правым ухом.

– Будь по-твоему, Хвосттрубой, – просто сказал он. – Что я мог бы для тебя сделать?

– Да нынешней-то ночью многого нам уже не сделать, но, если я не найду ее завтра, может, пойдешь со мной поискать ее?

– Может, может, – ответил Маркиз, – но, по-моему, не мешало бы чуточку подождать… ой!

Снизу к ним прыгнул Цап-Царап, ткнув Маркиза в ляжки твердым лбом.

– Эй, ребятки! – крикнул он. – Что тут еще за таинственные переговоры? Жесткоус собирается рассказывать, а вы тут сидите как два жирных кастрата!

Хвосттрубой и Тонкая Кость спрыгнули вниз вслед за приятелем. Фелы фелами, но кто же, фыркнув, отвернется от хорошего рассказа?

Племя теснее обступило Стену Сборищ – море колеблющихся хвостов. Жесткоус неторопливо, с безграничным достоинством вскарабкался на обвалившуюся Стену. На самой вершине он остановился, выжидая.

Жесткоус, которому минуло не то одиннадцать, не то все двенадцать лет, был, конечно, уже совсем немолодой кот, но во всех его движениях чувствовалась железная выдержка. Черепахового окраса мех, некогда поблескивавший и черным, и бурым, с годами кой-где поблек, а жесткая шерсть, которая топорщилась вокруг морды, поседела. Но глаза у него были ясны и блестящи, и взгляд их мог остановить разрезвившегося котенка в трех прыжках от его персоны.

Жесткоус был мяузингером, сказителем-Миннезингером, одним из хранителей Премудрости Племени. В его песнях заключалась вся история Кошачества, из поколения в поколение передаваемая на Языке Предков как священное наследие. Жесткоус был единственным миннезингером в окрестностях Стены Сборищ, и его сказания были для Племени необходимы, точно вода, точно свобода бегать и прыгать как душе угодно.

Он долго обозревал сверху толпу под Стеной. Выжидательное бормотание перешло в негромкое мурлыканье. Кое-кто из юных котов – страшно возбужденных и неспособных сидеть тихо – спешно принялся вылизываться. Жесткоус трижды хлестнул хвостом, и воцарилось молчание.

– Мы благодарим наших Старейшин, которые оберегают нас, – начал он. – Мы восхваляем Мурклу, чье Око светит нам во время охоты. Мы приветствуем нашу добычу за то, что она делает охоту наслаждением.

– Благодарим. Восхваляем. Приветствуем.

– Мы – Кошачий Род, и ныне ночью в один голос говорим обо всех деяниях наших. Мы – Племя.

Кошки плавно раскачивались, завороженные древним ритуалом. Жесткоус начал свое повествование.

«Во дни юности земной, когда некоторых из Первородных можно еще было узреть на этих полях, владениями Харара правила королева Атласка, внучка Фелы Плясуньи Небесной. И славной королевой была она. Лапа ее была столь же справедлива, благодетельствуя Племени, сколь молниеносен был коготь ее, разивший врагов.

Сын ее и соправитель был принц Многовержец. То был громадный кот, могучий воин, вспыльчивый, непомерно надменный для юных своих лет. Что касается его Именования, легенда гласит, что еще котенком он единым взмахом когтей своих поверг и убил сразу девять скворцов, сидевших в ряд на ветке. Потому он и был Именован Многовержцем, и далеко разошлась слава о его силе и деяниях.

Минуло много-много лет со времени гибели Виро Вьюги, и никто из живших в то время при Дворе ни разу не видывал кого-либо из Первородных. Несколько поколений сменилось с тех пор, как Огнелап пустился странствовать в дебрях, и многие считали его умершим или удалившимся на небеса к отцу своему и бабке.

Из уст в уста шла по Племени молва о мощи и смелости Многовержца, и стал Многовержец внимать тем ничтожествам, что вечно льнут к великому Племени, и стал он считать себя равным Первородным.

Однажды по всему Мировому Лесу пронесся слух, что Многовержец не согласен более состоять принцем-соправителем при своей матери. Назначено было Сборище, на которое отовсюду должно было сойтись Племя – пировать, охотиться и забавляться, и на этом Сборище Многовержцу предстояло надеть Мантию Харара, которую Тенглор Огнелап объявил неприкосновенной для всех, кроме Первородных, и провозгласить себя кошачьим королем.

И вот настал день, и Племя собралось при Дворе. Покуда все резвились, пели и танцевали, Многовержец грел на солнце огромное свое тело и осматривался. Потом встал и произнес: «Я, Многовержец, стоя ныне пред лицом вашим, по праву крови и когтя намерен надеть Королевскую Мантию, что так долго пустовала. Если не сыщется кота, который вразумил бы меня, почему мне не следует брать на себя это Древнее Бремя…» В этот миг по толпе пронесся шумок, и вперед выступил некий очень старый кот. Его потрепанная шкура отливала сединой – особенно на ногах и вокруг когтей, – и бела как снег была его морда.

«Ты притязаешь на Мантию по праву крови и когтя, принц Многовержец?» – спросил старый кот. «Притязаю», – отвечал огромный принц. «А по праву чьей крови притязаешь ты на королевский сан?» – спросил седоусый. «По праву крови Фелы Плясуньи Небесной, что течет в моих жилах, ты, беззубый, дряхлый мышиный дружок!» – горячо возразил Многовержец и поднялся с места. Столпившееся вокруг него Племя взволнованно зашепталось, а Многовержец подошел к сиденью из переплетенных корней Пра-Древа, посвященного Первородным. На глазах у всего Племени воздел Многовержец длинный хвост свой и оросил Пра-Древо, поставив на нем свою охотничью метку. Шепот стал еще взволнованнее, и кот-старец проковылял вперед.

«О принц, возжелавший стать кошачьим королем, – сказал старец, – быть может, по крови ты имеешь кое-какие права, но как насчет когтя? Вступишь ли ты в единоборство за Мантию?» – «Конечно, – смеясь, ответил Многовержец, – а кто будет моим противником?» Толпа глаза растаращила, высматривая могучего воина, который решился бы сразиться со здоровенным принцем.

«Я», – просто сказал старец. Все Племя удивленно зашипело и выгнуло спины, но Многовержец лишь вновь рассмеялся.

«Ступай домой, старый хрыч, и сражайся с тараканами, – сказал он. – Не буду я биться с тобой».

«Кошачьим королем не может быть трус», – бросил старый кот. И взревел тогда Многовержец от гнева, и рванулся вперед, целясь громадной лапой в седую морду старца. Но тот с удивительной быстротой отпрыгнул, саданув по принцевой голове, да так, что тот на время перестал что-либо соображать. Они принялись биться всерьез, и толпа с трудом верила глазам своим – таковы были ловкость и мужество старого кота, дерзнувшего выступить против столь огромного и свирепого бойца.

После долгих наскоков и отскоков они сцепились и стали бороться, свившись клубком, и хотя принц укусил старика в шею, тот, выпустив когти задних лап, ударил Многовержца так, что мех его закружился в воздухе. Разойдясь с врагом, Многовержец преисполнился изумления: как сумел столь сильно потрепать его этот немощный старец?

«Ты потерял много шерсти, о принц, – сказал старый вояка. – Может, откажешься от своих притязаний?» Разъяренный, принц рванулся к нему, и схватка возобновилась. Старец поймал зубами принцев хвост и, когда принц попытался повернуться и вцепиться ему в морду, оторвал сей хвост. Племя хором зашипело от удивления и ужаса, когда Многовержец, весь в крови, еще раз резко обернулся и встал носом к носу со старым котом, который тоже был ранен и тяжко дышал.

«Ты потерял шкуру и хвост, о принц. Так не отступишься от своих притязаний?» Обезумевший от боли, Многовержец бросился на старца, и они сцепились, плюясь, терзая друг друга, – в крови и слезах, блестевших на солнце. Наконец противник защемил задние лапы Многовержца меж корнями Пра-Древа.

Когда пыль осела, зрители испытали внезапное потрясение – в последней схватке с шубы старика сбило слой белой пыли. Морда его больше не была седой, и как пламя горели его лапы. «Ты видишь меня без маски, Многовержец, – сказал он. – Я – лорд Тенглор Огнелап, сын Харара, и это я повелел: кошачьих королей не было и не будет».

«Ты смелый кот, о принц, – продолжал он, – но твою наглость нельзя оставить безнаказанной». С этими словами Огнелап ухватил принца за шкирку и потянул, растягивая тело его и ноги, покуда они не стали во много раз длиннее, чем те, что задумала для кошек природа. Потом он извлек принца из-под корней и сказал: «Бесхвостым и бесшерстным, длинным и неуклюжим сделал я тебя. Ступай же и никогда более не являйся ко Двору Харара, ты, возжелавший захватить его власть. И в придачу вот какое заклятие налагаю я на тебя: да станешь ты служить любому члену Племени, который тебе прикажет, и так же да станут служить все потомки твои, покамест я не сниму этого заклятия с твоего рода».

С тем лорд Тенглор и удалился. Племя изгнало уродливого Многовержца, прозвав его Мурчелом – что значит «лишенный солнечного света», и он и все потомки его с тех пор ходят на задних лапах, ибо передние лапы Мурчела растут слишком высоко и не достают до земли.

Многовержец, захватчик, наказанный Первородным, был первым из Верзил. Они долго служили Племени: укрывали нас от дождя и кормили нас, когда охота была неудачна. И если иные из нас ныне служат опозоренному Мурчелу, то это уже другой рассказ, для другого Сборища.

«Мы – Племя, и ныне ночью мы в один голос говорим обо всех деяниях наших. Мы – Племя».

Окончив свое сказанье, Жесткоус спрыгнул со Стены с силой, редкостной для его почтенных лет. Все Племя почтительно склонило головы к передним лапам, пока он удалялся.

Близился к концу Час Прощального Танца, и Сборище распалось на небольшие группки – кошки прощались, обсуждая легенду и просто болтая. Хвосттрубой и Маркиз немного помедлили, строя с Цап-Царапом и другими молодыми охотниками планы на следующий вечер, и покинули Сборище.

А на обратном пути через поля они на бегу наткнулись на крота, хлопотавшего возле своей норы. Немножко погоняв его, Маркиз свернул ему шею, они поели и с набитыми животами расстались у крыльца Фритти.

Мягкого засыпанья, – пожелал другу Тонкая Кость. – Если тебе завтра понадобится моя помощь, я буду на Опушке Дубравы к Часу Подкрадывающейся Тьмы.

– И тебе приятных снов, Маркиз. Ты настоящий друг.

Тонкая Кость взмахнул хвостом и скрылся. Фритти залез в ящик, выставленный для него Верзилами, и погрузился в мир снов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Оно – сама Смутность и сама Призрачность.

Повстречай его – и не увидишь его головы.

Последуй за ним – и не увидишь его спины.

Лао-цзы

 

Фритти Хвосттрубой родился предпоследним из пяти котят выводка. Когда его мать, Индесса Травяное Гнездышко, впервые обнюхала и досуха вылизала его новехонький мех, то учуяла в нем что-то особенное – неуловимый оттенок чего-то, что не могла бы назвать. Его слепые младенческие глазки, ищущий ротишко были чуть настойчивее, чем у других братцев и сестриц. Умывая его, она ощутила щекотание в усах, словно бы указание на какое-то незримое отличие.

«Может быть, он станет великим охотником», – подумала она. Отец его, Полосар, был без преувеличений статным, могучим котом – от него даже как бы веяло Древностью, особенно в ту зимнюю ночь, когда она спела с ним Брачную Ритуальную.

Но теперь Полосар исчез – влекомый чутким носом за каким-то смутным желанием, – а ее, естественно, оставил растить его потомство в одиночку.

Фритти рос, и ее перестали посещать первоначальные предчувствия. Семейные заботы и тяжкие повседневные труды по взращиванию выводка притупили многие тончайшие ощущения Травяного Гнездышка.

Хотя Фритти был котенком веселым и дружелюбным, способным и легко схватывающим, он так и не достиг той мощи и размеров, которые должен был бы унаследовать от охотника-отца. К тому времени, когда Око трижды открылось над ним, он был все еще не больше своей старшей сестрицы Тайри и куда меньше обоих братцев. Его короткий мех сплошь испещряли необычные абрикосово-оранжевые крапинки; лишь вокруг лап и хвоста красовались белые колечки, да лоб отмечен был небольшой молочной звездочкой.

Некрупный, но ловкий и подвижный – при некоторой котеночной неуклюжести, – Фритти проплясал все первое время жизни. Он резвился с братцами-сестрицами, гонялся за жуками, листьями и прочими мелкими движущимися предметами и закалял свое юное терпение, изучая точную науку охоты, которой Индесса Травяное Гнездышко обучала свой выводок.

Хотя семейное логово ютилось в груде щепок и щебня за одной огромной постройкой Верзил, Индессе долго не хотелось выводить котят за пределы гнездовья Мурчела, на открытое пространство, – для детей Племени равно важны и городская, и лесная наука. Ведь от того, насколько они станут подвижны, ловки и бесшумны, зависит их выживание – где бы они ни находились.

Куда бы ни направлялась из логова Травяное Гнездышко, ее юные воспитанники рыскали близ нее беспорядочной резвой оравой. С терпением, передавшимся ей от бесчисленных поколений, она учила своих озорников основам выживания: внезапному замиранию, устрашающему прыжку, точному вынюхиванию, мгновенному смертельному удару – всей охотничьей премудрости, которую знала. Она учила, показывала, проверяла; вновь и вновь терпеливо повторяла урок, покуда он не усваивался.

Конечно, терпение частенько истощалось и у нее, и время от времени проворный шлепок лапы по носу карал нерадивого за небрежение к науке. Выдержка не безгранична даже у матери из Кошачьего Рода.

Фритти любил учиться больше всех других котят Травяного Гнездышка. Однако и он порой бывал невнимателен, отчего ныл и его нос – особенно когда семья выходила в поля и рощи. Соблазнительные посвисты-чириканья крылянок и въедливые, незапамятно знакомые запахи этих мест заставляли его на миг забываться, тихонько мурлыча в кроне дерева и проветривая шкурку. Эти мечтания обычно прерывал быстрый материнский шлепок по мордочке. Она научилась распознавать этот его отсутствующий взгляд.

Грань меж сном и явью считалась в Племени восхитительной. Хотя оно и знало, что приснившейся Писклей не утолишь голода при пробуждении, а привидевшиеся сражения не оставят ран, были все же и поддержка, и облегчение в этих грезах, бесполезных в мире бодрствования. Племя и наяву так зависело от почти непостижимого – от чувств, предчувствий, ощущений и побуждений, – а грезы так противоречили множеству насущных нужд, что одно подкрепляло другое, сливаясь в нераздельное целое.

Все Племя обладало острейшими чувствами – от них зависели жизнь и смерть. Немногие, впрочем, постепенно становились яснозрячим и, провидцами, которые развили свою проницательность и чувствительность много более, чем даже высшая прослойка Племени.

Фритти был большим мечтателем, и поначалу его мать питала надежду, что у него, возможно, дар провидца. Он выказывал случайные вспышки удивительно глубоких предчувствий: однажды он, зашипев, согнал своего самого старшего братца с высокого дерева, а через миг ветка, на которой только что стоял брат, подломилась и рухнула. Бывали и другие намеки на глубокую его зрячесть, но покуда время бежало, а он выходил из котячества – таких случаев стало меньше. Он сделался рассеяннее – скорее просто мечтатель, чем толкователь предчувствий. Мать решила, что ошибалась, и, когда приблизился День Именования Фритти, начисто об этом забыла.

Перед первым же Сборищем после своего третьего Ока юным кошкам предстояло Именование. Именование было церемонией величайшей важности.

По законам Племени все кошки получали по три имени: имя сердца, имя лица и имя хвоста. Имя сердца котенку давала мать при рождении. Это было имя на древнем кошачьем языке, Языке Предков. Его употребляли только кровные родичи, ближайшие друзья и те, с которыми молодые кошки соединялись в Брачном Ритуале. Фритти было как раз такое имя.

Имя лица давали юнцам Старейшины перед первым их Сборищем, – имя на общем языке всех теплокровных тварей, на Едином Языке. Оно могло употребляться повсюду, где требуется имя.

Что же до имени хвоста, большинство Племени утверждало, что все кошки с ним и на свет родились; дело попросту в том, чтобы открыть его. Это открытие было очень личной штукой – оно никогда не обсуждалось, им ни с кем не делились.

Во всяком случае, достоверно, что некоторые члены Племени так и не сумели открыть свое имя хвоста и умерли, зная только два других. Многие говорили, что кошка, которая пожила у Верзил – у Мурчела, – утрачивала всякое желание найти это имя и толстела в неведении. Имена хвостов были для Кошачества так важны, таинственны и редкостны, что о них очень неохотно говорили и о них не было единого мнения. Либо открыл это имя, либо не открыл, сказали Старейшины, и нет способа ускорить дело.

В ночь Именования мать привела Фритти с братцами-сестрицами к Старейшинам на особый Первый Обнюх, предшествовавший Сборищу. Фритти впервые увидел Жесткоуса-мяузингера, и старого Фуфырра, и других мудрецов Племени, хранителей законов и обычаев. Фритти и весь выводок Травяного Гнездышка, как и выводок другой фелы, сбили в тесную кучку, в кружок. Они лежали прижавшись друг к другу, а Старейшины медлительно прохаживались вокруг – нюхая воздух и издавая низкое урчание, интонации которого шли от какого-то неведомого праязыка.

Фуфырр наклонился, протянул лапу к Тайри, сестрице Фритти, и поднял ее на ноги. На миг он задержал на ней пристальный взгляд и сказал:

– Я именую тебя Ясноголоской. Ступай на Сборище.

Тайри умчалась, спеша похвастаться новым именем, а Старейшины продолжили свое дело. Одного за другим вытягивали они юнцов из кучки, в которой те лежали часто дыша от предвкушения Именования. Наконец остался один только Фритти. Старейшины прекратили расхаживать и внимательно обнюхали его. Жесткоус обернулся к другим:

– Вы тоже это чуете?

Фуфырр кивнул:

– Да. Широкие воды. Подземные глубины. Странное предзнаменование.

Еще один Старейшина, потрепанный дымчатый кот по имени Остроух, раздраженно поскреб землю:

– Неважно. Мы здесь ради Именования.

– Верно, – согласился Жесткоус. – Ну?… Я чую упорные искания.

– Я чую борьбу со снами, – послышался голос Фуфырра.

– А по-моему, ему хочется получить имя хвоста еще до имени лица! – сказал третий Старейшина, и все тихонько захихикали.

– Отлично! – порешил Фуфырр, и все взоры обратились к Фритти. – Я именую тебя… Хвосттрубой. – Ступай на Сборище.

Смущенный, Фритти вскочил и вихрем понесся прочь от Первого Обнюха, прочь от хихикающих Старейшин, которые, казалось, единодушно насмехались над ним. Жесткоус резко окликнул его:

– Фритти Хвосттрубой!

Фритти обернулся и в упор встретил взгляд сказителя. Хотя нос Старейшины весело наморщился, взор был теплым и добрым.

– Хвосттрубой. Все, все на свете – немедленно, в один земной сезон; больше времени тебе не отпущено. Помни это. Запомнишь?

Фритти опустил уши и, повернувшись, побежал на Сборище.

Дни поздней весны принесли жару, долгие путешествия по округе – и первую встречу Фритти с Мягколапкой. Чем ближе он подступал к зрелости, тем дальше отступало от него привычное общество братцев-сестриц. Каждый день солнце все дольше оставалось на небесах, а запахи, приносимые сонным ветерком, делались все слаще и сильнее. И потому его все больше тянуло к одиноким прогулкам за чертой владений, где обитала его семья. В самые жаркие минуты Часа Коротких Теней – когда голод еще был притуплен утренней едой, а естественная любознательность ничем не скована – он считал своим долгом рыскать по лугам, как его собратья – по саваннам, осуществляя воображаемую власть над всем, что видел, покуда стоял на склоне холма, а стебли трав щекотали ему брюхо.

Влекла его и чаща рощ. Он рылся в корнях деревьев, выведывая секреты быстроногих жуков, проверял прочность ветвей, ощущая чувствительными волосками на ушах и мордочке увлекательные дуновения верхнего воздушного потока.

Однажды, во второй половине дня опьяняющей свободы и разведывания, Хвосттрубой выбрался из низкорослого кустарника, окаймлявшего его рощу, и остановился, чтобы вытащить хворостинку из хвоста. Вывернув ноги, вытягивая зубами обломок сучка, он услышал голос:

Мягкого мяса, незнакомец. Не вы ли Хвосттрубой?

Испугавшись, Фритти вскочил и завертелся. Фела, серая с черными полосками, сидела, разглядывая его из-за старого дубового пня. Он был так погружен в свои думы, что не заметил ее, когда проходил мимо, хотя она и устроилась не более чем в четырех-пяти прыжках от него.

Приятной пляски, сударыня. Откуда вы знаете мое имя? А вот я вашего не знаю.

Забытый сучок ежевики так и остался висеть у него на хвосте – Фритти внимательно разглядывал незнакомку. Она была молода, – пожалуй, не старше его. У нее были крошечные стройные лапки и мягко очерченная фигурка.

– Разве имя – такая уж великая тайна? – словно забавляясь, спросила фела. – Мое – Мягколапка, оно у меня с самого Именования. Ну а вас… ну, вас я видела издали на Сборище, а еще вас упоминали: вы любите рыскать и разведывать. Да и здесь я застала вас как раз за этим! – Раздался вежливый смешок.

Мягколапка отвела манящие зеленые глаза; Хвосттрубой заметил ее хвост, который она, разговаривая, кольцом обернула вокруг себя. Теперь он поднялся словно сам собой и томно колыхался в воздухе. Длинный и тонкий, он оканчивался нежным заострением и был от основания до кончика обведен черными полосками, такими же как на боках и бедрах.

Этот хвост – чье ленивое помахивание немедленно восхитило и пленило Фритти – был предназначен привести его к гораздо большим бедам, чем могло предвидеть его ограниченное воображение.

Парочка прорезвилась и проболтала весь Час Подкрадывающейся Тьмы. Хвосттрубой обнаружил, что открыл новообретенной подруге все свое сердце, и сам подивился, сколько он ей выложил: мечты, надежды, честолюбивые стремления – все смешалось воедино и стало трудно отличимо друг от друга. А Мягколапка только слушала да кивала, будто он изрекал драгоценнейшие перлы истины.

Расставаясь с ней на Прощальном Танце, он заставил ее пообещать снова встретиться с ним на следующий день. Она пообещала, и от восторга он всю дорогу домой бежал вприпрыжку – и примчался в таком волнении, что разбудил спящих братцев-сестриц и встревожил мать. Но, узнав, отчего он так извивается, трепещет и не может заснуть, мать только улыбнулась и мягкой лапой притянула его к себе. Лизнула его за ухом и замурлыкала, замурлыкала ему: «Ррразумеется, ррразумеется», пока он наконец не переправился в мир снов.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.