Сделай Сам Свою Работу на 5

Конец идеи приемлемости войн

 

Первая мировая война породила не только поколение «рассерженных молодых людей». В конце концов, Толкиен – такой же солдат Первой мировой, как и Олдингтон. «Половина моих соучеников школьных и университетских лет не вернулась с полей этой войны», – замечает Арнольд Тойнби[33].

Цена победы для союзников оказалась такой чудовищной, что в огне Первой мировой напрочь сгорела идея благодетельной войны, способа приобрести больше, чем потерять. Опять закон техно-гумантарного баланса: человечество поняло, оружием какой разрушительной силы обладает, и ввело новые ограничения.

Эти изменения в общественной психологии хорошо объясняют, почему британские и французские политики в 1930-е годы «умиротворяли агрессора» вместо того, чтобы противопоставить Гитлеру жесткое ответное давление, встречное поигрывание мускулами.

Ровно через сорок лет после Обдурмана, в 1938 году, премьер-министр Британии Н. Чемберлен спускается по трапу самолета, размахивая текстом Мюнхенского соглашения.

– Англичане! – кричит премьер-министр. – Я привез вам мир!

На самом деле он скорее привез войну, но сейчас важно другое – политику «невмешательства» поддерживает большая часть британского общества.

А большая часть немецкого общества поддерживает агрессивную политику нацистов – ведь в Германии сохранилась идея войны как события разумного политически, выгодного экономически, приемлемого морально.

Такие настроения стали ведущими в Германии только после Второй мировой войны. Да и вообще во всем цивилизованном мире.

Применение пулемета в 1899 году вызвало приступ восторга. Трудно передать энтузиазм всего британского общества по поводу применения этого нового оружия. Газеты буквально воспевали пулемет и тех, кто умеет с ним обращаться.

Применение атомной бомбы в 1945 году вызвало к жизни страх, панику и острое предчувствие конца.

 

Борьба эпох

 

В России до сих пор война не перестала быть морально приемлемой. Для большинства населения в странах Востока она тоже приемлема, за исключением, может быть, Японии.



Одна часть человечества вышла на новый виток гуманизма. Другая – не вышла.

Столкновения европейцев и мусульман показывают образцы поведения людей разных эпох. В результате современный мир очень часто становится ареной подписания разного рода «мюнхенских сговоров». С одной стороны действуют самоуверенные агрессоры. Для них всякий гуманизм отказ от позиции силы – это проявление страха и трусости. Поведение, совершенно не достойное мужчины.

Все, что говорят европейцы про толерантность и права человека, истолковывается ими вполне в духе индейского вождя Кетлеана: «Ты боишься даже грудных детей!!!»

С другой же стороны выступают сдержанные цивилизованные люди, которые глубоко сомневаются в осмысленности ведения даже самых успешных военных действий. В самых агрессивных поступках мусульман они усматривают только проявления «их специфического менталитета»... И прочие вещи, называемые словами из околонаучного жаргона.

 

Век торжествующего гуманизма

 

Только вот ведь какая странность... Мусульмане тоже охотно селятся в Европе. Они ведь тоже все сильнее не хотят воевать. И становятся все менее агрессивны. Идет громадное глобальное понижение фонового уровня агрессивности человечества в целом.

XX и XXI века – века миролюбия и пацифизма.

Мы живем в мире, все меньше и меньше воюющем. Все меньше любящем воевать.

Но что еще интереснее – идея неприемлемости войны, не успев родиться, тут же повлекла за собой идею неприемлемости насилия в целом.

 

 

Глава 2. Эпоха торжествующего гуманизма

 

Если женщина прекословит тебе или лжет, подними свой кулак и бей ее прямо в голову.

Бертран де Борн, «Поучение юным оруженосцам»

 

Наказуя сына, учащай ему раны и не смущайся криком его.

Священное писание

 

Нормальный уровень средневекового зверства.

А. и Б. Стругацкие

 

Бытовой фон насилия

 

В 1899 году пулеметчиков несли на руках дамы, жившие в обстановке повседневного политического, военного, бытового, экономического и любого иного насилия.

Благополучная англичанка образца 1899 года – это женщина, которую редко секли в детстве и которую любит муж. Неблагополучная – это постоянно поротая в детстве и регулярно избиваемая мужем.

Критерий благополучия и неблагополучия тут скорее количественный, чем качественный. С точки зрения нравов современного общества, даже самые благополучные британские дамы XIX века и социально, и психологически находятся за гранью всего, что мы называем и считаем «нормой».

Это же относится, естественно, и к самим пулеметчикам, их офицерам и вообще всему мужскому населению Британии. Свои детские впечатления от пребывания в пансионе Р. Киплинг оформил в виде рассказа «Ме-е, паршивая овца»[34]. Рассказ этот просто жутко читать. По словам А. Конан Дойля, в начальной школе он «в возрасте от семи до девяти лет страдал под властью рябого одноглазого мерзавца», который «калечил наши юные жизни»[35].

Учебное заведение иезуитов описано в книге Дж. Джойса – явно на автобиографическом материале[36]. В этом заведении у розги была специальная кличка: «Толлей». Впрочем, и в бурсе розги называли иносказательно – «майские»[37]. Детская непосредственность.

Впрочем, точно такова же интонация и Льва Толстого. Так же обыкновенно секут детей. В каких-то семьях порка практически повывелась, а кто-то сохраняет в жизни мирной приметы милой старины. Вот ссорится парень – старший подросток со взрослым гусаром, и их растаскивают, успокаивая гостя: «Полноте, граф!...Ведь ребенок, его секут еще, ему ведь шестнадцать лет»[38].

Надо еще иметь в виду, что под одним и тем же словом мы и наши предки понимаем совершенно разные вещи. Для нас в нашем XXI веке «порка» – это действие, при котором папа, зажмурившись, несколько раз попадает по провинившемуся сыну кончиком ремня. После сего чудовищного насилия мама отпаивает папу валидолом, а дитятко несколько дней шантажирует родителей, всячески демонстрируя свои страдания.

В XVIII веке под «поркой подразумевалось нечто совершенно иное. Позволю себе привести цитату из записок дамы, воспитывавшейся в английском приюте в конце XVIII столетия: «Так как одновременно пороли двух, то в комнате стоял страшный вой и крики, соединенные с разными мольбами и клятвами. За свое пятилетнее пребывание в приюте не помню, чтобы кого-нибудь высекли не до крови. После наказания обыкновенно весь наказанный был вымазан в крови, и если не попадал в лазарет, то иногда несколько часов не мог ни стоять, ни сидеть. Я помню, что я не раз после наказания часа два могла только лежать на животе, в таком же положении приходилось спать дня два-три»[39].

О бурсе, где подростку запросто могли дать 100 или 150 розог, просто не хочется упоминать. Помяловский подсчитал, что за семь лет «учения» был сечен примерно 400 раз.

При этом наказания в школе были чем-то совершенно обычным, и большинство членов общества не имели ничего против них. Василий Суриков два раза сбегал из училища: знал, что за что-то будут пороть. Раз убежал к родственникам в Кекур, это в 70 км к северу от Красноярска. Мама догнала его на бричке; Вася спрятался во ржи. Мама позвала: мол, не бойся, поедем в Кекур! Поехали, пожили в Кекуре дня три. Потом вернулись, и Вася Суриков пошел в училище. Надо полагать, получил и за провинность, и за исчезновение.

Позиция мамы логична и вполне разумна: учат именно таким образом. Надо. Сына жаль, хочется дать ему отсрочку, но ничего не поделаешь. Васенька должен выучиться, чтобы занять в обществе совсем другое положение. Корни учения горьки, это плоды учения сладки.

Так вот и у Голсуорси англичанин Соме вспоминает, как кормил любимую дочку чем-то вкусным после того, как Флер высекла мать. Дело житейское. Дочку жалко, но воспитывать же ее надо?

Это мы – о фоне насилия в семье и в школе, на самой заре жизни, в уютном розовом детстве.

Интересно проследить, как меняется этот фон еще до Первой мировой войны. Р. Киплинг, заставляя путешествовать детей начала XX века по разным периодам британской истории, сталкивает девочку, родившуюся в 1890-е годы, и умирающую от чахотки девицу, живущую в первой половине XIX века. Непоротая девочка начала XX века порой с трудом понимает девицу, годящуюся ей в бабушки или в прабабушки, – для той фразы типа «грустный, как двенадцатилетняя девчонка, которую ведут пороть», вполне обычны[40].

Телесные наказания в школах официально запрещались в разных странах Европы на протяжении второй половины XIX века и в начале XX.

В наши дни даже семейное насилие официально запрещены законом: по крайней мере, в Британии и в США. В этих странах ребенок, на которого подняли руку, имеет право позвонить по специальному телефону, и должностные лица, чиновники государства, обязаны принять самые решительные меры. А наивные или просто невежественные люди все рассказывают сказки, будто прогресс нравственности не существует.

 

Другие формы насилия

 

А ведь кроме насилия в семье и в учебном заведении есть многообразные формы повседневного насилия, которые трудно расклассифицировать и учесть в научном анализе.

В том числе фон насилия самих подростков по отношению к сверстникам. Драки «стенка на стенку», выяснение отношений путем мордобоя, самые жесткие демонстрации физической силы, презрения к боли, отваги и лихости – обычнейшее дело для подростков, молодежи в обществах прошлого. В Британии бокс был не только зрелищем, собиравшим громадные аудитории, но повседневным и увлекательным занятием значительной части мужского населения, своего рода философией жизни (как в наши дни – «восточные единоборства», но у гораздо меньшей аудитории). Об этом – тоже немало страниц у Конан Дойля[41].

Не стоит считать эти забавы совершенно безобидными, чисто спортивными мероприятиями. По крайней мере современники описывали залитых кровью, покрытых синяками противников, когда побежденный падает навзничь, «обратив к небу обезображенное лицо»[42].

То же самое и в России, если не страшнее.

«Кулачные бои помню, – писал на закате жизни Василий Суриков. – На Енисее зимой устраивали. И мы, мальчишки, дрались. Уездное и духовное училища были в городе, так между ними антагонизм был постоянный. Мы всегда себе Фермопильское ущелье представляли: спартанцев и персов. Я Леонидом спартанским всегда был»[43].

Все замечательно и в высшей степени героично. Только вот были два случая, когда товарищи Сурикова погибали в драке: такие уж это драки были. И такой же эпический, спокойный взгляд художника: «Вижу, лежит он на земле голый. Красивое, мускулистое у него тело было. И рана на голове. Помню, подумал тогда: вот если Дмитрия Царевича писать буду – его так напишу...»

А после смерти другого товарища по училищу, Петра Чернова, Вася Суриков ходил в морг, и там внимательно рассматривал труп: учился рисовать человеческое тело. Вряд ли он был более черствым и жестоким человеком, чем другие жители Красноярска, но как видите, отношение к смерти подростка, товарища по училищу, у него достаточно спокойное. Одно только хорошо – убили не будущего великого художника.

О том, что представлял из себя профессиональный бокс у англо-саксов в XIX веке, писали многие; сцены гибели боксеров, получения ими самых жестоких травм, совершенно зверских избиений приведены у многих классиков – помимо Киплинга и Конан-Дойля, у Джека Лондона[44].

 

Насилие по закону

 

Законы государств Древнего Востока предписывали: «Если кто подожжет, то его надо бросить в огонь». «Если кто возьмет чужого осла и осел охромеет, ему надо сломать ногу». Не ослу, конечно, ломали ногу тому, кто украл.

«Русская правда» тоже требовала отрубать преступнику руку, если он повредил кому-то руку, и выбивать зуб или глаз в отместку за искалеченного человека. Еще «Русская правда» практиковала «божий суд». Скажем, пусть обвиненный в преступлении возьмет раскаленное железо в костре. Если ожоги не очень сильные – значит, оболгали, невиновен.

В европейском Средневековье было не лучше. Скажем, мастер Иоганнус, строитель храма в Кракове, не смог вовремя отдать долг. И ему выкололи глаза. По суду. Совершенно официально. По закону.

Законодательства Европы века с XVII не знают такого набора жутких пыток и казней, но и в них с современной точки зрения жить как-то не очень уютно.

Постоянны жестокие наказания даже за самые незначительные правонарушение. Австралия, как известно, была первоначально заселена каторжниками. Удивительным образом эти «преступные элементы» быстро и без особых внутренних противоречий создали процветающую колонию, экономически состоятельную и безопасную в той же степени, что и «старая добрая Англия».

В XIX веке это нравственное преображение «преступников» объяснялось самыми фантастическими причинами, в том числе и особым составом воды и воздуха Австралии, которые способствовали «исправлению». В духе Жюля Верна, по словам которого, климат Австралии «способствует нравственности», и «злоумышленники, переселенные в эту живительную, оздоровляющую атмосферу, через несколько лет духовно перерождаются... В Австралии все люди делаются лучше»[45].

Но, похоже, есть гораздо более простая и вполне материалистическая причина объяснять мгновенное «исправление» закоренелых негодяев, сосланных в Австралию: большинство из них вообще никогда не были преступниками.

В конце XVIII века 233 статьи законов Британии грозят смертной казнью. Так, наряду с убийством, государственной изменой и похищением наследника престола караются карманное воровство, приставание к мужчинам на улице, выкапывание деревьев в чужом саду, разрушение прудов для рыбы, «преступление законов нравственности», незаконное возвращение из ссылки, утаивание смерти незаконнорожденного ребенка, святотатство и многое-многое другое.

В конце XIX века нравы уже другие, смертная казнь полагается «всего» согласно 188 статьям кодекса законов. Но и в 1900 году британец может получить 20 лет каторги за «незаконный лов рыбы в чужом пруду» или три года за «нарушение святости чужого брака». Причем женщин по этой последней статье еще и наказывают плетьми, а после порки передают священнику для ведения с ними воспитательных бесед.

Во флот уже не вербуют, подпаивая и похищая деревенских парней, порка девятихвостой плетью перестала быть единственным способом поддержания дисциплины.

В 1789 году капитан Блай считался очень гуманным флотским офицером: за год плавания он «лишь одиннадцать раз назначил телесное наказание, причем общее число ударов составило всего двести двадцать девять»[46]. Всхлипнув от умиления от гуманности доброго Блая, напомню – пороли взрослых, сильных мужчин, выносивших тяготы кругосветного плавания, в очень суровых условиях.

Спокойное упоминание, не больше: «Лаврушка сделал такое лицо, какое делал обыкновенно, когда его водили сечь»[47]. Хорошо сказано – «обыкновенно». Дело житейское.

Но и в 1902 году моряк, прослуживший более 40 лет и удостоенный трех нашивок за храбрость и ордена Виктории, был приговорен к увольнению со службы без пенсии, лишению всех наград, 50 плетям и двухлетнему заключению в тюрьме[48].

Таково государство, посылающее армию лорда Китченера против суданцев.

Но ведь и само общество не лучше. 1899 год – не 1792, изменилось и общество, стало несравненно более гуманным. Уже маловероятна сцена, когда преступника снимают с виселицы еще живым, чтобы разорвать на части лошадьми, а толпа сметает ограду, расхватывает эти еще теплые куски тела и рвет их на еще более мелкие – на сувениры. Некий кабатчик очень горд: он «раздобывает» голову казненного, чтобы выставить ее в своем кабаке для привлечения публики.

Но и в конце XIX века люди едят и пьют в кабаках возле тюрьмы. В тот момент, когда над тюрьмой поднимают черный флаг – знак, что кого-то повесили, «добрый народ старой доброй Англии» разражается восторженными воплями, поднимает бокалы с пивом, поет национальный гимн «Боже храни короля» и вообще чрезвычайно веселится.

Общество Британии не только XVIII, но и начала XX века разделено практически непреодолимыми сословными перегородками, оно поразительно черство и жестоко к своим членам – особенно к рядовым. Достаточно взять в руки томик Голсуорси, чтобы почувствовать, до какой степени простолюдины согнуты в покорности «джентльменам». Избиение жен и детей в нем – бытовая норма, а любимое развлечение джентльменов – травля собаками лисиц или выдр. При этом убивать животное считается «неспортивным» – надо, чтобы собаки его затравили и загрызли.

Или вот еще очень спортивное развлечение – травля бульдогами привязанных к изгородям быков. Впрочем, чем это отличается от бокса?

 

Экономическое насилие

 

А как насчет насилия, чинимого экономическим путем? Предки очень часто даже вообще не считали убийством, вообще формой насилия лишение людей средств к существованию. Если голодная гибель людей была прямым следствием войны и грабежа – предки еще о чем-то могли порассуждать. Впрочем, и о таком «почти прямом» экономическом убийстве – не всегда и не во все эпохи.

Скажем, римские чиновники разворовали продовольствие, предназначенное для новых союзников – племени готов. Готы голодали так жестоко, что многие умерли, а другие продавали своих детей в рабство: за еду. В результате готы подняли восстание и в 378 году нанесли поражение римским войскам.

Сколько именно умерло готов, мы уже никогда не узнаем – разве что будет изобретена «машина времени». Современники, что характерно, даже осуждая действия римских чиновников, как проявление эгоизма, коррупции, нечестности и так далее, вовсе не считали их действия убийством.

Сколько римлян погибло от голода и болезней после штурма Рима вестготами во главе с королем Аларихом в 410 году, мы тоже никогда не узнаем.

Впрочем, вот свидетельства более близких к нам времен: в 1848 году в Ирландии умерли от голода миллион человек. Столько же выехало в Америку, и сегодня в США живут в несколько раз больше ирландцев, чем в самой Ирландии. Хлеба не было? Он был, вопрос – для кого. Аренда прекраснейшим образом собиралась и в этом году, под крики умиравших людей.

Современники не считали позицию помещиков и политику властей насилием, а тем более убийством. Никто не скрывал этих событий, о них открыто писали газеты.

В Индии конца XIX века тоже умирали от голода порядка миллиона человек каждый год – с 1860-х до Первой мировой войны. Порядка пятидесяти миллионов очень тощих трупов мужчин, женщин и детей. Кое-что на эту тему есть и у Киплинга; например, рассказ о маленьком Тобра, который убил свою сестру, потому что «уж лучше умереть, чем голодать»[49]. За недостатком улик маленького Тобру «оправдали и отпустили на все четыре стороны. Это было не так уж милосердно, как может показаться, потому что ему некуда было идти, нечего есть и нечем прикрыть свое тело»[50].

В Индии не было риса?! Очень даже был, в Англию вывозился и в Китай. В Шотландии на индусском рисе выкармливали бычков абердинской породы. Говорят, замечательная получалась говядина, очень нежная.

Солдаты Китченера, родившиеся между 1870 и 1880 годом, вполне могли иметь пап и мам – свидетелей голода 1848 года. Они сами могли видеть, своими глазами, как умирают индусы, как трупы вывозят за город, чтобы закопать в общей яме. Сердобольные британки вполне могли подать кусок хлеба очередному «маленькому Тобре» за считаные недели или месяцы до сцены на вокзале Чаринг-Кросс.

Впрочем, и в самой Британии 1902 года Джек Лондон наблюдал немало сцен голодной смерти людей: так сказать, из племени строителей империи. Приводить его свидетельства можно долго, и я отсылаю читателя непосредственно к книге Дж. Лондона «Люди бездны».

 

Насилие напоказ

 

Пулеметчики, косившие махдистов под Обдурманом, не могли видеть публичные казни – в 1865 году они были отменены... в Британии. В Российской империи «столыпинский галстук» применялся еще и в 1905–1907 годах.

Маловероятно, что они могли приходить в лондонскую тюрьму Бридевель, в которой порка заключенных обставлялась как увлекательное зрелище. Места в зале для наказаний заранее покупались и продавались, палачей знали по именам. Высшим шиком было пригласить даму в тюрьму Бридевиль на пятничную порку и выказать себя завсегдатаем.

Но еще родители и тем более деды «героев» Обдурмана могли приглашать своих дам в Бридевиль, как в театр, и видеть трупы повешенных на перекрестке четырех дорог (их не снимали, пока труп совершенно не разлагался и не начинал падать по частям сам собой).

В Российской империи свое известное

 

Здесь били женщину кнутом

Крестьянку молодую.

 

А. Некрасов написал в 1856 году. Примерно в те же годы в Красноярске учеников из уездного училища чуть ли не специально водили на публичные казни. Считалось, что это зрелище воспитывает детей, отбивает охоту к совершению скверных поступков.

В.И. Суриков писал по этому поводу: «А нравы жестокие были. Казни и телесные наказания на площадях публично происходили. Эшафот недалеко от училища был... Вот теперь скажут – воспитание! А ведь это укрепляло. И принималось только то, что хорошо. Меня всегда красота в этом поражала – сила. Черный эшафот, красная рубаха – красота! И преступники так относились: сделал – значит, расплачиваться надо... Смертную казнь я два раза видел. Раз трех мужиков за поджог казнили. Один высокий парень был, вроде Шаляпина, другой – старик. Их на телегах в белых рубахах привезли. Женщины лезут, плачут – родственницы их. Я близко стоял. Дали залп. На рубахах красные пятна появились. Два упали. А парень стоит. Потом и он упал. А потом вдруг вижу, поднимается. Еще дали залп. И опять поднимается. Такой ужас, я вам скажу. Потом один офицер подошел, приставил револьвер, убил его....Жестокая казнь в Сибири была. Совсем XVII век»[51].

В России такого рода описание мог бы оставить и человек поколением младше, сверстник солдат лорда Китченера.

 

Реклама военного насилия

 

После Первой мировой войны насилие начали «прятать» – уж по крайней мере его далеко не рекламировали и не демонстрировали. Последние примеры открытой демонстрации насилия, по крайней мере в европейской стране, дала, как ни печально, Россия: в 1920-е годы большевики открыто провозгласили «диктатуру пролетариата» и печатали в газетах списки казненных заложников.

Но даже геноцид армян в Турции 1914–1915 годов скрывался. Правительство младотурков очень не хотело, чтобы мировая общественность знала об этих убийствах. Не их «вина», что армянская диаспора во всем мире получила доказательство этих преступлений и широко опубликовала их.

Коммунисты изо всех сил пытались скрыть рукотворный голод 1929–1933 годов (это одна из причин, по которым число жертв этого преступления очень трудно подсчитать). Еще большей тайной окутаны расстрелы в Катыни. Общее число убитых и по сей день неизвестно.

Нацисты прилагали колоссальные усилия, чтобы скрыть масштаб совершенных ими массовых убийств. Именно по этой причине число истребленных на Бабьем Яру называют от 20 до 40 тысяч жертв – точные цифры неизвестны, статистика не велась.

Долгое время считалось, что в Освенциме убито «около четырех миллионов человек». Сейчас называют цифры от восьмисот тысяч до полутора миллионов. Разброс цифр доказывает одно – точное число жертв неизвестно.

Это – сокрытие числа жертв войн и политических репрессий. В XX веке все участники войн стараются показать, что они-то ни в чем не виноваты, а вот противника отчаянно демонизируют, приписывая ему даже те преступления, которых он не совершал.

Скрываются и масштабы экономического насилия, особенно когда оно продиктовано политическими соображениями.

В культуре XIX века насилие не прятали. Просто поражает эпический тон Льва Толстого при описании насилия и разрушения во время войны. Грабеж, убийство, насилие, смутный час, когда аул отдается на поток, – это все не так уж и хорошо, но в общем-то и не так ужасно. Это все – та «сила вещей», о которой писал А.С. Пушкин, естественный ход событий. Такова война, так это событие устроено.

«Через минуту драгуны, казаки, пехотинцы с видимой охотой рассыпались по кривым переулкам, и пустой аул мгновенно оживился. Там рушится кровля, стучит топор по крепкому дереву и выламывают дощатую дверь; тут загорается стог сена, забор, сакля, и гутой дым столбом поднимается по ясному воздуху. Вот казак тащит куль муки и ковер; солдат с радостным лицом выносит из сакли жестяной таз и какую-то тряпку; другой, расставив руки, старается поймать двух кур, которые с кудахтаньем бьются около забора; третий нашел огромный кумган с молоком, пьет из него и с громким хохотом бросает потом на землю»[52].

Отмечу спокойный, эпический тон Льва Николаевича. Толстой в описаниях прост, как сама природа. Под старость он писал о том же самом так же просто:

В разгромленном ауле «Фонтан был загажен, очевидно, нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена мечеть, и мулла с муталлимами очищал ее. Плачут голодные дети, ревела и голодная скотина, которой нечего было дать»[53].

Ну что ж! Труп матери с уже мертвым или еще живым младенцем на руках – обычное зрелище войны. Облака плывут, речка течет, птица летит, труп валяется, младенец пищит. И ничто не заставляет хоть как-то переменить интонацию. Даже убийство детей.

«...Садо нашел свою саклю разрушенной; крыша была повалена, а дверь и столбы галерейки сожжены и внутренность огажена. Сын же его... тот красивый, с блестящими глазами мальчик, был привезен мертвым к мечети... Он был проткнут штыком в спину»[54].

Или вот: «Между ними слышалось что-то, похожее на плач ребенка и слова:

– Э, не руби... стой... увидят... Нож есть, Евстигнеич?...Давай нож...»

И «хорошенький прапорщик» кидается к солдатам, чтобы спасти ребенка.

«– Я думал, что это они ребенка хотят убить, – сказал он»[55].

Что, видимо, случаи были? Впрочем, что спрашивать – сыну Садо было 12 лет. Именно из него мститель уже не вырастет, все правильно.

У Толстого вообще нет приподнятого отношения к реальности, есть спокойное, легкое принятие действительности такой, как она есть.

Правда, в литературе XIX века и апологетики бытового насилия немного. Так, очень спокойное упоминание самого факта, как чего-то совершенно обыденного и нормального.

Так же обыкновенно убивают «лишних» ребятишек в деревнях. «Незамужняя женщина эта, – пишет Л.Н. Толстой, – рожала каждый год и, как это обычно делается по деревням (курсив мой. – А.Б.), ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося, не нужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода»[56].

Протыкают в спину штыком 12-летнего ребенка те, на чьих глазах убивали голодом детей в их родной деревне.

В Европе еще во время Англо-бурской войны 1899– 1902 годов никто не отрицал насилия и жестокости, совершенных СВОИМИ. Жестокость никто не пытался переложить на ЧУЖИХ, на «них» – как «их» отвратительное свойство. В английских газетах появлялись описания типа этого: «Мы штурмом взяли высоту и попрыгали в окопы. Буры поняли, что им не уйти. Они побросали ружья, упали на колени, подняли руки вверх и взмолились о пощаде. Тут-то мы им и показали пощаду – длинной ложкой![57]» (Длинная ложка – жаргонное наименование винтовочного штыка.)

 



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.