Сделай Сам Свою Работу на 5

Концепция децентрированной (расщепленной) личности

Из сказанного следует, что современное «постмо­дернистское» отношение к культуре отличается от клас­сического. По-иному рассматриваются здесь вопросы, связанные с характером и формами социокультурной жизни, её динамикой; с содержанием и взаимосвязями искусственных, в особенности символических объек­тов, составляющих среду, в которой реализуется эта жизнь; с возможностями «расшифровки истинных значений» таких объектов.

Не удивительно, что пересмотру подверглись пред­ставления о порождении культуры и месте личности в социокультурных процессах.

Индивид как первоначало социокультурных про­цессов.В современной познавательной ситуации про­блематичной стала идея человеческого первоначала. Старые модели происхождения человека, общества, культуры утратили всякий эвристичный смысл — будь то идеи божественного дара или эволюционной мута­ции. Новые модели, по-видимому, невозможны, по­скольку, по крайней мере сейчас, после периода дли­тельных поисков эмпирических доказательств стало очевидным, что генезис человека и культуры непо­знаваем. Его нельзя достоверно реконструировать из-за ограниченности как материалов, которыми может располагать человек, так и его собственных познава­тельных способностей. Любые попытки построить концепцию первоначал как истинного, полного зна­ния об этом остаются фантазмами, имеющими боль­шую или меньшую ценность в качестве идеальной точ­ки отсчета для изучения культурных сходств и разли­чий, инвариантов и изменений.

Соответственно идея первоначала утрачивает свой классичный смысл. Теперь совершенно очевидными являются связь людей с их историчностью, разрыв между существующим и его генезисом. «Стремясь самоопределиться в качестве живого существа, чело­век обнаруживает свое собственное начало лишь в глубине жизни, начавшейся раньше него; стремясь понять себя как трудящееся существо, он выявляет зачаточные формы труда лишь внутри такого челове­ческого времени и пространства, которое уже подчи­нено обществу и его институтам, наконец, стремясь определить сущность самого себя в качестве говоря­щего субъекта по ту сторону всякого уже сложившего­ся языка, он всегда сталкивается лишь с возможностя­ми уже развернувшегося языка, а совсем не с тем лепетом, тем первословом, на основе которого стали возможны все языки и вообще язык как таковой»[192]. Соответственно первоначало перестает обозначать исходную точку филогенеза человеческого вида. Но относится к отысканию истоков и импульсов, порож­дающих вполне конкретные и наблюдаемые социо­культурные процессы, начала и концы которых могут быть обозначены, а траектории отслежены по надеж­ным эмпирическим показателям. Можно представить себе, как резко изменились характер и направление поисков.



При изучении порождения искусственных объек­тов центром внимания становится воплощенный со­циализированный индивид. Он рассматривается как наиболее эмпирически очевидная и одновременно наиболее сложная и интегрированная из всех челове­ческих систем. В нем биологическое, психическое, со­циальное и культурное начала сопрягаются теснее, чем в любой другой социокультурной системе. Он вы­деляется не просто как часть, элемент общества и культуры; но как переплетение всех человеческих уровней и систем, модальность, в которой и через которую осуществляются концентрация и высвобож­дение энергии популяции. В этом смысле можно го­ворить об истоках, о порождающем уровне анализа, на котором прослеживаются возникновение, поддер­жание и изменения социокультурных феноменов.

Объем энергии, которым располагает воплощен­ный индивид, всегда больше, чем тот, что является необходимым для участия или оказании сопротивле­ния в любом из секторов любой из социальных систем. Нет ни одного из типов социального контроля, от кото­рого людям не удалось бы ускользнуть. И не существу­ет такой социальной системы, чьих требований они не смогли бы избежать, пошатнуть или разрушить.

Внешняя (социокультурная) обусловленность мно­гомерности личности.В рамках классических монис­тических представлений об обществе и культуре как единой целостности концепция социализации однозначно предполагала социально предписанное и инсти-туционализованное освоение каждым членом общества культурно необходимых знаний и навыков. Считалось, что социализованный индивид становится тем саморе­гулирующимся элементом социокультурной системы, который автоматически будет поддерживать её целос­тность, минимизировать в ней уровень напряжений и конфликтов.

Современный взгляд на эти процессы изменился. Вернувшись к истокам социокультурных систем — людям, признав, что люди — существа, строящие и использующие такие системы, современные мыслите­ли по-иному видят и процессы освоения человеком своего окружения.

Прежде всего, люди перестали рассматриваться только как социальные существа; равноправным стало признаваться и индивидуальное человеческое начало. Соответственно контрбалансом их социабельности, склонности к объединению стала идея эгоцентрично-сти и стремления к автономии. В ходе взросления и личностного становления люди приобретают соци­альные и культурные различия, а не только сходства. И поиск индивидом своей идентичности обусловлива­ет его личностную многомерность, расщепленность, порождаемые по ходу накопления таких различий и сходств в ситуациях коопераций и конфронтации.

Формирование личности предполагает развитие у нее способности определять сходства и различия. Не похожесть, а несходство считается ключевым в сопо­ставлении себя с другими. Но не все различия между людьми одинаково значимы для их положения в об­ществе. Наблюдения свидетельствуют о том, что в большинстве культур люди склонны придавать боль­шую значимость тем дифференцирующим признакам, которые связаны с вознаграждениями, депривациями, с конкурентными или конфликтными послед­ствиями.

Становление «я», конечно, зависит от вовлеченно­сти в системы взаимных конформностей с другими. Однако не меньшую роль играет преднамеренное или случайное нарушение конвенциональных обязательств и ожиданий. Накопление опыта собственных различий и их организация в культурно значимую систему са­моидентификации способствуют формированию и кон­цептуализации личностных границ. Свои потенции индивид способен оценить, не только кооперируясь с другими, но и в конфронтациях с ними, с их ожидани­ями и принуждениями, с их демонстрируемыми гра­ницами собственных «я». Механизм формирования са­моидентификации был выделен Э. Гоулднером как соотношение самоуважения и самооценки.

Личность может испытывать самоуважение, когда проявляет вознаграждаемую конформность по отноше­нию к ожиданиям других, к групповым ценностям, мо­ральным нормам. Самоуважение складывается на осно­ве отношения других. Самооценка возникает из ощуще­ния собственных потенций. В отличие от самоуважения самооценка переживается и формируется, когда личность нарушает ожидания других, проявляет способность к ди­станцированию и автономии по отношению к ним и к их требованиям может реализовать свои намерения вопре­ки внешнему сопротивлению. Самоуважение проверя­ется консенсусом; самооценка — конфронтацией.

Консенсус выявляет в личности то, что объединяет её с другими, делает похожей на них, оттесняет на зад­ний план идентифицируемую индивидуальность. Кон­фронтация обостряет ощущение личностных границ, индивидуальной специфичности, выдвигает на перед­ний план личностную идентичность. В децентрированной, ризомной, многомерной социокультурной среде действие этого механизма обеспечивает индивиду пря­мую, без символического опосредования связь с реаль­ностью при формировании жизненного пути. «Вопло­щенная социализированная личность, сочетающая в себе черты биологического, психологического, культур­ного и социального уровней систем, движется внутри, сквозь и между ними, участвует в их создании и раз­рушении на всем протяжении своего жизненного цик­ла и карьеры»[193].

Из сказанного следует, что именно индивиды ме­няют социокультурные системы в случаях, если куль­турные образцы перестают обеспечивать им преиму­щества в отношениях с окружением. Каждый может отказаться от стереотипных представлений, критери­ев оценки, традиционных технологий. Люди, объеди­нившись вокруг совокупности новых культурных цен­ностей, путем «организованного» отклонения создают в маргинальных пространствах культуры параллель­ные социальные системы, и внутри них могут защи­щать себя как от претензий традиционных культурных ценностей и норм, так и от хаоса, экспериментировать с новыми социокультурными образцами и утверждать их в качестве конструктивных жизненных принципов.

Сохранение культурной ткани, следовательно, обусловлено тем, что индивиды никогда не бывают специализированы только для нужд какой-либо част­ной социальной системы. В этом смысле они в боль­шей степени семя, герм, нежели часть или орган сис­темы. Внутри содержатся потенции и энергия, кото­рые воспроизводят культуру в образцах поведения и связывают их в социальные системы. Такая концепту­ализация личности в культуре высвечивает иную, чем классическая, область порождений и изменений социо­культурных феноменов.

Если широкая инкультурация обеспечивает инди­вида определенной мерой функциональной автономии по отношению к социальным системам, то его способ­ность создавать и поддерживать социальные системы позволяет ему автономизироваться от специфичных культурных систем. Каждый из типов систем наделяет его рычагами по отношению к другому; он же исполь­зует оба[194]. В этом использовании и видится ключ к по­ниманию динамики общества и культуры.

Внутренняя (психическая) обусловленность мно­гомерности личности.В то же время будучи, втянутой в символический мир культуры, личность оказывается децентрированной. Причина заключается в том, что каждый рожденный ребенок не творит язык и культуры, но пользуется уже ранее созданными «обозначаю­щими» — символами, суррогатами вещей. Движущей силой в этом поле, согласно Ж. Лакану, становится же­лание человека, которое всегда является отражением нехватки чего-либо, потребностью, нуждой, которые человек стремится восполнить. Язык, считает Лакан, трансформирует нужду (побуждение, импульс) в же­лание. Желание, обусловленное отсутствием желаемо­го объекта, становится побудителем децентрирования, ризомного становления личности.

Плюрализация внутреннего мира индивида опре­деляется его «расщеплением» под действием осознан­ных и бессознательных побуждений, желаний, возни­кающих при расхождениях между физиологическими, психическими и социокультурными процессами. Со­ответственно особый интерес в этой ситуации приоб­ретает изучение направленности и результатов дей­ствий «расщепленного» субъекта.

«Культурный субъект» принадлежит одновремен­но двум областям: «реальной» и семантической. Ре­альные процессы связаны с непосредственным пере­живанием индивидом значимости того, что с ним про­исходит. Семантические — с выражением реакции на это в системе установленных знаков и процедур дей­ствия. Участвуя в этих двух процессах одновременно, он подвержен расщеплению, которое усиливается благодаря одновременному протеканию интрасубъек-тивных (внутриличностных) сознательных и бессозна­тельных процессов.

Способ существования децентрированной лично­сти в динамичном пространстве.Такого рода зазоры между побуждением и его реализацией, между жела­нием и наличными средствами его воплощения обус­ловливают вероятностный характер порождения инно­ваций и комбинаторики в культуре. Соответственно усиливается значимость «субъективного» начала в культурной активности. Подобного рода изменения об­наруживаются в искусстве постмодерна. Здесь кризис личностного начала становится кардинальной пробле­мой. Децентрация и фрагментация сводят на нет клас­сическую концепцию целостной личности и ведут к тому, что она перестает быть самотождественной. В литературе, например, «смерть автора» и «крах пер­сонажа» (Р. Барт) означает уничтожение дистанции между автором и героем. Соответственно в литературу проникает авторская саморефлексия: писатели стано­вятся теоретиками собственной деятельности, а рас­суждения о ней превращаются в главную тему произ­ведения. Таким образом размываются границы между эстетикой, критикой и литературой. «В этом случае структуралистская критика традиционного референ­та — либерального общества — и такой его неотъем­лемой части, какой являются личности, оставляют ли­тературу буквально без её субъекта»[195].

Децентрирование культурного и личностного мира и усилившаяся в этой связи саморефлексия художни­ка повлияли на изменение роли искусства в культуре. Если раньше, например, литераторы претендовали на то, чтобы сообщать публике знание о её возможных социальных и личностных идентичностях, то теперь они находятся в поисках опорных точек такого знания, утерянного ими общественного признания. Далее хо­рошо известно, что добровольное следование требова­ниям других — без принуждений и вознаграждений — в социокультурном смысле во многом зависит от инди­видуального выбора и всегда носит вероятностный ха­рактер. И хотя в культуре вознаграждение морально побуждаемых действий имеет форму символического социального одобрения и является предметом особого внимания и озабоченности блюстителей морали, эта вероятность сохраняется.

Она характеризует не только подчинение личнос­ти моральным нормам, но и реакцию других на такую конформность. Ситуации, связанные с моральной ре­гуляцией, почти всегда являются достаточно неопре­деленными, поскольку каждый раз под сомнением оказываются как готовность индивида следовать тре­бованиям морали, так и согласие других вознаграждать моральное поведение. Иными словами, ни о каком равновесном состоянии системы отношений, базирующей­ся на разделяемом моральном кодексе, не может быть и речи: она оказывается неустойчивой, неопределен­ной и вероятностной по самой своей природе.

Поскольку в подобных ситуациях личность далеко не уверена в том, как следует вести себя, она нужда­ется в других, которые своими реакциями будут ситу­ативно одобрять или не одобрять её действия. Соответ­ственно система отношений будет поддерживаться не благодаря отсутствию, но благодаря наличию в ней нормативных или ценностных напряжений. Не только взаимная функциональная зависимость, но и неопре­деленность взаимных вознаграждений удерживает людей в системе взаимодействия. Её воспроизведение отчасти обеспечивается тем, что благодаря сопротив­лению моральным нормам одна часть её участников вынуждает другую повысить вознаграждение за кон­формность к ним. Таким образом, поддержание систе­мы социальных отношений зависит и от нежелания людей подчиняться моральным нормам, то есть от не­конформности к действующему моральному кодексу.

Неоднородность отношения членов общества к моральным нормам.Исследования отношений разных членов общества к моральным нормам в различных социокультурных ситуациях позволили сделать ряд выводов, ставящих под сомнение правомерность апри­орного утверждения, что разделяемые моральные (в том числе религиозные) ценности и нормы обусловли­вают единство и интеграцию в обществе.

Во-первых, сам факт, что общество функциональ­но неоднородно, означает, что различные социокуль­турные группы имеют неодинаковую степень прича­стности к официальному моральному кодексу. Есть группы, которые связаны с ним теснее, — те, кто его обновляет, контролирует следование ему или созна­тельно нарушает его; группы, лишь поверхностно со­прикасающиеся с ним, — те, кому не приходится при­нимать социально значимых решений; группы, члены которых не считают обязательным следование его ус­тановлениям, — те, кто принимает решения макросоциального уровня, включая решения о самой морали.

Во-вторых, как уже было показано, не существует кон­формности к правилам морали во имя них самих. Раз­личные социокультурные группы следуют или не сле­дуют им в зависимости от результатов торгов с теми, кто выступает в обществе в роли хранителя морали, а также в зависимости от выгод, получаемых вследствие морального (или аморального) поведения. В-третьих, конформность к любому моральному правилу не оди­накова в разное время и зависит от степени функци­ональной автономии социокультурной группы или слоя внутри социальной системы. Опыт свидетельствует о том, что люди склонны более поддерживать моральную норму, когда она расширяет, а не ограничивает сферу их возможностей. В-четвертых, в моральном кодексе обычно существует не одно, но несколько правил, кото­рые могут быть обоснованно использованы при реше­нии какой-либо социально значимой проблемы. Цент­ральным критерием выбора одного из них является оцен­ка ожидаемых последствий с точки зрения благополучия не только системы как таковой, но и тех, от кого зависит выбор. Понятно, что эти оценки часто не совпадают.

Соответственно тот факт, что все члены социокуль­турной системы признают один и тот же моральный кодекс, отнюдь не означает, что их связи взаимодополнительны, отношения гармоничны, а конфликтные си­туации легко разрешимы. Следование ему имеет не­одинаковые последствия для благополучия различных социокультурных групп. Напряжения, возникающие при этом между группами, ищущими легитимный спо­соб увеличения степени собственного благополучия, отражаются в различиях интерпретации нормы или в предложениях альтернативных норм для решения од­ной и той же проблемы. Таким образом, это не столько организующее начало, гармонизирующее ситуацию, сколько проводник, через который напряжения выра­жаются, фокус, вокруг которого разворачивается кон­фликт определения ситуации.

Язык морали не ситуативен, поскольку всегда имеет отношение к поведению определенной категории людей в некотором классе ситуаций (например, «дети не должны обманывать родителей»). Предполагается, что такое поведение не связано с ожиданием вознаграждения или наказания, что оно самоценно. Иными словами, на символическом уровне моральный кодекс заключает в себе претензии на то, чтобы оста­новить конкуренцию за распределение преимуществ, разрешить неопределённость между действием и без­действием, помочь преодолеть внутренний конфликт при принятии решения.

Но именно это обусловливает и заключённую в нем неопределённость, поскольку всегда существуют пун­кты, в которых проявляется напряжение между следо­ванием ему и вознаграждением. Каждый моральный кодекс содержит негласные обещания, из которых одни члены общества извлекают больше выводы, чем дру­гие, и, следовательно, подчиняются им охотнее. Однако в целом все и всегда готовы к тому, чтобы делать мень­ше, чем подразумевают и даже требуют нормы. И это не из-за плохой социализации. Такова природа самого кодекса как системы негласных взаимных обещаний.

Кроме того, относительная важность моральных и неморальных вознаграждений за солидарность в обще­стве варьируется в различных условиях. В частности, она зависит от уровня развития технологии: чем ниже этот уровень, тем сильнее мораль.

Развитие технологии ослабляет традиционные нор­мы, поскольку предполагает изменение сложившихся форм социальных организации и контроля. В частнос­ти, солидарность поддерживается повышением вознаг­раждения, обеспечиваемым сокращением дефицита благ за счет внедрения новых технологий. Однако преимущества от этого не составляют постоянную величину. Существуют короткие циклы и длинные тренды, при которых люди ощущают уменьшение та­кого вознаграждения. В эти периоды апелляция к мо­ральным нормам усиливается.

Поскольку различные группы получают неодина­ковые преимущества от технологических изменений, они по-разному относятся к нормам. Привилегирован­ные группы считают сложившийся порядок мораль­ным. Группы, не имеющие достаточных благ, обеспе­чиваемых технологиями, считают его несправедливым.

Таким образом, обе группы апеллируют к одному ко­дексу, но с различными целями, и извлекают из него те компоненты, которые оправдывают их претензии. Ущемлённые подчёркивают значимость справедливо­сти, равенства и той свободы, которая позволяет им увеличить свои преимущества. Привилегированные имеют тенденцию подчёркивать значимость порядка. Первые ставят акцент на своём праве расширенного доступа к материальным благам. Вторые призывают их к духовному совершенствованию.

В этих условиях моральный кодекс не обеспечива­ет достаточных оснований для удержания социальной солидарности даже при условии, что он принимается обеими сторонами. Взаимные переговоры не являются тем механизмом, который снимает напряжение. Соот­ветственно возникает необходимость в посреднике, регулирующем конфликтные ситуации, и им становит­ся власть. При этом она может быть либо репрессив­ной, либо связанной со стимулированием технологи­ческого развития. Но в любом случае её значимость сохраняется, а не убывает.

Отклонения от нормы и власть.В современной культуре с её расширенной зоной массовых процес­сов и аномии главными объектами надзора и интереса со стороны всех уровней власти стали те, чьё поведе­ние не соответствует легитимной (узаконенной) мора­ли. При этом отклонения подробно описаны, класси­фицированы и негативно оцениваются по сравнению с «нормой». Различение нормального и девиантного при ценностном предпочтении нормы без её внутрен­ней дифференцированности представляет собой, со­гласно М. Фуко, оправдание широкого спектра репрес­сий, осуществляемых теми, кто относит себя к защит­никам нормы, по отношению к тем, кого они считают носителями отклонений. Однако они не существуют сами по себе, но являются продуктом власти признан­ных норм. Девиантность в культуре не просто запре­щена или репрессирована; она всегда еще и вызыва­ется, и репродуцируется апелляцией к норме, то есть норма как бы сама порождает (или подразумевает) от­клонение от нее.

В рамках постмодернистской интерпретации со­циокультурных процессов проявляется особый инте­рес к способам категоризации и социального контро­лирования различных классов социальных девиантов: больных, психически неуравновешенных, преступни­ков. Эти группы людей рассматриваются как неотъем­лемая составляющая общества. Однако представле­ние о поведении, которое считается отклоняющимся и, следовательно, подвергаемым необходимому соци­альному контролю, является исторически изменчивым. Соответственно некоторые из таких групп со време­нем могут перейти в категорию социально прием­лемых.

В этой связи показательной становится тема сме­ны власти, связанная с порождением и организацией нового динамического социокультурного нормативно­го пространства. Структурирование пространства вок­руг меняющейся власти строится на дихотомиях «до­минирующий — подчиняющийся» и «большинство — меньшинство». Новая власть, признанная большин­ством, согласно логике постмодерна, не является на самом деле властью большинства. Такие властные груп­пы обычно формируются как некоторое неудовлетво­ренное, маргинальное по отношению к имеющемуся режиму, по сути дела «отклоняющееся», меньшинство, путем борьбы присваивающее себе высокое обще­ственное положение и начинающее представлять себя в качестве выразителя интересов большинства. Так на этом уровне осуществляется трансформация отклоне­ний в норму.

Механизмами удержания и реализации власти, согласно М. Фуко, являются дисциплина и знание. Дисциплина действует как морально санкционирован­ный способ формирования подчиняющихся и отклоня­ющихся в соответствии с требованием доминирующих. Она с необходимостью предполагает узаконивание ин­спекции, надзора, контроля над телом и поведением тех, кого дисциплинируют. И чем более индивидуализиро­ван субъект, тем более он подвергается контролю. В этой связи девиация оказывается производной от представления о законной необходимости подводить под нормативные рамки вариации и многообразие проявлений индивидуальной активности. Власть про­изводит дисциплинированных индивидов, не только действующих согласно предписанным и морально сан­кционированным правилам, но и приученных осуждать тех, кто выходит за их пределы.

Другим важным механизмом реализации власти является знание. Это не только средство, используе­мое людьми для установления своего господства, но и властное отношение знающего к тому, кого он познает, обеспечивающее удержание этого господства.

Однако власти необходимо лишь такое знание, которое помогает воспроизведению установленного ею порядка. Отсюда напряжения, возникающие меж­ду интеллектуалами и представителями властных структур в обществе. Согласно М. Фуко, процесс про­изводства знания — это процесс инновационный. Участием в этом процессе и определяется особое положение интеллектуалов в обществе. Их опыт инновативен, то есть маргинален сам по себе; он явля­ется «частичным», «промежуточным» и в качестве такового не может быть вписанным внутрь институ­циональных стратегий. Властные же структуры поощ­ряют лишь тех интеллектуалов, которые помогают с помощью знаний, переведенных в технологии, поддер­живать и расширять границы существующей власти. Знания другого рода вытесняются на периферию господствующей культурной парадигмы; их порожде­ние и распространение по меньшей мере не поощря­ется, если не подавляется. Таким образом, и здесь власть устанавливает свои нормы, мораль, представ­ления о девиации.

Власть и мораль.Если моральные нормы кажутся соответствующими власти, то это происходит не толь­ко потому, что власть с помощью дисциплины регули­рует на всех доступных ей уровнях соответствие пове­дения подчиненных требованиям морального кодекса. Но еще и потому, что сила позволяет ей достаточно произвольно определять, что есть следование, а что отклонение по отношению к нормам. В обществе, осо­бенно при ситуации неопределенности, соответствие морали в каждом конкретном случае является неопре­деленным, оспариваемым. И потому арбитром часто становится власть: более могущественные выбирают определение того, какое правило следует применить, и что оно означает в данной ситуации.

Из сказанного следует, что в логике постмодер­на разделяемый моральный кодекс более не рас­сматривается как средство предотвращения социо­культурных напряжений и конфликтов. Считается, что в лучшем случае он ограничивает присущие системе напряжения, обеспечивая в проблемных и неопределенных ситуациях основания для их перво­начального определения. По меньшей мере он обес­печивает язык, в котором напряжение получает пуб­личное выражение. В худшем случае его элементы становятся фокусами социальных конфликтов. А во­обще он используется различными индивидами в сво­их целях и в тех ситуациях, где им это выгодно. Ни одна социальная система, согласно логике постмо­дерна, не подчиняется всем требованиям официаль­ного морального кодекса хотя бы потому, что это всего лишь часть её культурного универсума. Как уже говорилось, члены общества никогда полностью не интегрированы ни в одну социальную роль или культурную идентичность, в том числе и в те, что нормативно предписаны. Осознавая условность мо­ральных норм и ценностей, люди не испытывают ни вины, ни замешательства, делая меньше требуемого, поскольку не ощущают полной причастности к ним. Такие образования постоянно находятся под угрозой нарушения, поскольку многие часто вынуждены да­вать обещания, которые не хотят и не намереваются выполнять. Расхождения между моралью и желани­ями лежат в основе принятых в культуре несоответ­ствий между принципами и практикой, идеальными представлениями и привычками. Это подразумева­ется в социализационных процессах, когда молодое поколение постигает наивность и непрактичность следования идеалам.

Как подчеркивает Э. Гоулднер, власть и её мо­ральная компонента, власть и авторитет — это различные измерения, связанные с регулированием со­циального взаимодействия. Власть существует как фактор, формирующий поведение подчиненных в ситуациях, находящихся под контролем вышестоящих. В распоряжении последних находится право предпи­сывать дисциплинарные нормы, лишать вознаграж­дения в случае невыполнения предписанных функ­ций. Но само могущество есть достаточное основа­ние для такого контроля даже без наличия прав у тех, кто им располагает. Следовательно, сила без автори­тета является постоянно присутствующим фактором, влияющим на динамику распределения функций и вознаграждений в обществе. И вряд ли можно помыс­лить такие реалистичные формы социокультурного контроля, которые бы полностью ослабили его дей­ствие.

Соответственно распределение власти в социаль­ной системе, по мнению Гоулднера, обусловливает кон­фигурацию существующих здесь моральных предпоч­тений. Обладание властью побуждает одних нарушать свои обязательства, тогда как её недостаток принуж­дает других довольствоваться меньшим, чем полагает­ся по закону. Так само нарушение морали может стать обычаем.

Принуждение, насилие, сила — все формы могу­щества суть механизмы, позволяющие тем, кто распо­лагает ими, создавать собственную легитимность и свои правовые установления. Но эти установления поддерживаются и теми, кто в социокультурном про­странстве, создаваемом властью, находится в сфере наибольшего её влияния.

Те, кто подчиняется из страха перед силой, или в надежде на выгоду от нее, обычно не сознаются в истинных причинах своих действий и из сохранения самоуважения готовы признать легитимными предъяв­ляемые к ним требования. Те же, кто применяет наси­лие, стремятся получить доказательства хоть какой-то видимости добровольности следования этим требова­ниям. В таких случаях легитимность установленных отношений порождается тайной сделкой между на­сильником и его жертвой.

 

Идеология постмодерна

 

Обобщая социокультурную практику постмодерна, X. Бертенс выделяет некоторые существенно общие черты постмодернистского мировоззрения[196].

— Наиболее значимой, центральной чертой, обна­руживающейся во всех концепциях постмодер­на, является признание онтологической неоп­ределенности, децентрированности, отрицание привилегированных языков культуры, высших дискурсов.

— Взаимодействие «продукта» практики постмо­дерна с его «пользователем» оказывается сход­ным с отношениями, складывающимися в рам­ках психоанализа между аналитиком и пациен­том. «И я, и вы — оба мы фикции, как герой постмодернистского романа. Самое личное, цен­тральное, что я имею, — моя идентичность — находится не во мне, но в нашем с вами взаимо­действии, или в расщепленном «я»[197]. Таким об­разом, для постмодерна характерно размывание границ «эго», отказ от онтологизации индиви­дуальности.

— Мировоззрение постмодерна не представляет собой согласованной целостности, которая дает субъекту силу для наложения порядка — пусть субъективного — на свое окружение. И прин­ципиальная неопределенность отношений «эго» с окружением побуждает движение субъекта в двух направлениях. Одно из них — нереференциальное — это отказ от соотнесенности и значения любого обозначающего с обозначаемым и приятие абсурдности мира как данности. Дру­гое — референциальное — это попытка найти такие соотнесенности и построить пусть локальные, временные, относительные, но исти­ны, так называемые маленькие истины.

— Нереференциальное направление включает в себя саморефлексию, метадеятельность и перформативность, не имеющие целью соотнесе­ние и поиск значения в отношениях обознача­ющего (произведения, отношения, символы) и обозначаемого (реальности). Нереференциаль­ное направление не помогает установить ника­ких иных значений, помимо тех, что заключены в рамках культурного текста или процесса его становления, отраженного в переживании.

— Референциальное направление связано с ак­тивным стремлением индивида — в том числе и через «перформанс» — освоить феноменаль­но данный мир. Это направление объединяет в себе все попытки позитивного опыта: уста­новление значений, схватывание непосред­ственного переживания без наложения на него априорных сигнификаций, представление о существовании чего-то другого, наконец, по­рождение временных значений.

— В рамках постмодерна меняется отношение к отчуждению и расщеплению личности, которое было столь негативным в модернизме. Здесь нет сожаления о потере «объективного» порядка ценностей, в том числе моральных; более того, о нем говорится в релятивистском тоне. Его относительность рассматривается как освобож­дение, как «прелюдия» к новым идентичностям.

Многие идеологи постмодерна считают его не ху­дожественным или культурным движением, но чем-то вроде геологического сдвига в способе мышления и видения мира. Это новая эпистема, которая включает и превосходит общее онтологическое сомнение, порож­даемое традицией рациональной западной философии. За счет объединения экзистенциализма, экологизма, антропологизма сторонники постмодерна надеются на преодоление кризиса западного рационализма, кото­рый в классическом варианте исчерпал свой эвристи- ческий и объяснительный потенциал.

Характерные черты постмодернистского мировидения в сравнении с классической парадигмой позна­ния можно представить в обобщенном виде следую­щим образом: признание плюралистичности мира как конгломерата сосуществующих универсумов, а не мо­нистический, системный взгляд на него; ризоматичный принцип динамики социокультурной жизни, а не чет­ко структурированная эволюция; напряжения между культурной территориальностью и маргинальностью расщепленной личности, а не её структурная целост­ность и однородность. Постмодернизм следует рас­сматривать как культурную доминанту, которая ука­зывает на присутствие и сосуществование в социо­культурном мире совершенно различных уровней реальности.

В процессах упорядочения человеком своих отно­шений с окружением можно выделить по крайней мере три конституирующих, но функционально относитель­но автономных уровня. Во-первых, эмпирическая дан­ность, воспринимаемая на уровне индивидуальных пе­реживаний и представлений. Это та непосредственная реальность, в которой индивид существует и ориенти­руется. Во-вторых, абстрактные теоретические концеп­ции, обеспечиваемые научными и философскими по­строениями, объясняющими принципы формирования, существования и обоснования предлагаемых ими по­рядков как реальных, надежных и достоверных. В-тре­тьих, промежуточная область, находящаяся между эмпирически переживаемым и теоретически установ­ленным, и относящаяся к правилам построения и ис­пользования кодов, позволяющих делать интрасубъективный и теоретический опыт проверяемым и коммуницируемым. Наличие этого уровня релятивизирует истинность как непосредственного восприятия, так и традиционной научной или философской доктрины. Здесь культурные коды дистанцируются от онтоло­гических допущений, высвечивается их операциональ­ная механика и становится понятным, что любой коди­фицированный эмпирический порядок не дан априо­ри, но сконструирован в процессе решения каких-то интересующих людей задач. Постмодернистское мировидение относится именно к этой области конструиро­вания отношений с окружением, его познания, которая детерминирует критерии близости между вещами, их сходств и различий, их упорядочения и интерпретации.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.