Сделай Сам Свою Работу на 5

Последние битвы на Западе

 

Двадцать седьмого мая Людендорф снова ринулся на Париж. Шесть тысяч орудий ранним утром стали двумя миллионами снарядов "расчищать" тридцатикилометровую полосу фронта. Перед ними располагались шестнадцать союзных дивизий. Ударным острием германского наступления являлись пятнадцать дивизий Шестой германской армии. Во втором эшелоне шли еще двадцать пять дивизий. На пути наступления немцев почти сразу же исчезли четыре французские дивизии. Между Суассоном и Реймсом немецкая военная машина разбила еще четыре французские и четыре британские дивизии. Городок Эн был занят немцами после четырех часов наступления, им снова удалось вбить клин между англичанами и французами. Кайзер Вильгельм выехал на "позицию Калифорния" — наблюдательный пункт близ Кроанна, где Наполеон в 1814 г. наблюдал одну из своих последних побед.

Двадцать девятого мая немцы вошли в Суассон. К концу третьего дня наступления они взяли в плен 50 тыс. французских солдат, 650 орудий, 2 тыс. пулеметов. Велико было напряжение тех, кто справедливо полагал, что, возможно, сейчас решается судьба войны{950}. Союзники не хотели — боялись решающей битвы и по возможности медленно вводили в бой свои не бесконечные резервы: 3 дивизии — 28 мая, пять — 29 мая, восемь — 30 мая, четыре — 31 мая, пять — 1 июня, две — 2 июня. Германская военная машина молола их безжалостно.

Первого июня 1918 г. германская армия подошла на расстояние менее семидесяти километров от Парижа (ближе к французской столице, чем в апреле). Верховный совет западных союзников собрался в Версале, речь зашла об эвакуации Парижа. В городе началась паника. Ситуация за столом союзных переговоров повторилась: французы и англичане наседали на Першинга, пытаясь ускорить процесс вливания американских солдат в ряды французской и английской армий. Союзники просили у Першинга 250 тысяч солдат в июне и столько же в июле, но американский генерал поведал, что в Штатах имеется всего четверть миллиона обученных солдат, только они и прибудут во Францию в июне и июле. Реакция Клемансо: "Это великое разочарование"{951}.



С фронта в Салониках на помощь Парижу были сняты 20 тыс. солдат. На шестой день наступления германская армия приблизилась к пределу своих сил сказалась оторванность войск от баз снабжения и общая усталость ударных частей. 3 июня германские войска пересекли Марну, используя шесть гигантских складных лестниц. Ширина каждой лестницы позволяла проползти двум солдатам. Высадившись на западном берегу Марны, немцы немедленно установили пулеметные гнезда. Париж был в пределах немецкой досягаемости. 4 июня 1918 г. премьер-министр Клемансо опроверг слухи об уходе: "Я буду сражаться перед Парижем, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться за Парижем"{952}.

Даже природное хладнокровие англичан начало изменять им. Секретарь британского военного кабинета сэр Морис Хэнки записал в тот же день в дневнике: "Мне не нравится происходящее. Немцы сражаются лучше, чем союзники, и я не могу исключить возможности поражения"{953}.

Союзники не знали о том, что германская военная машина тонула в самоубийственной бойне — еще сто тысяч ее солдат легли в французских полях. Уже 3 июня Людендорф остановил свой теряющий силы авангард. Германия уже не могла жертвовать своими лучшими дивизиями. Их осталось слишком мало.

 

На Востоке

 

Третьего июня германские войска высадились в Поти, на черноморском побережье Кавказа. В тот же день герцог Вюртембергский согласился на корону Литвы. Но не вся германская аристократия бросилась собирать гербы и регалии. Наследник престола Баварии принц Рупрехт оказывал давление на германского канцлера графа Гертлинга с целью начать переговоры с западными странами в момент, когда фортуна явно перестала благоволить.

Испытывая холод близкого поражения, противоположная сторона, Антанта, также постаралась использовать фактор национализма. Используя последние политические возможности, Британия, Франция и Италия объявили о своей поддержке создания независимых польского, чешского и югославского государств.

Но решение всех этих проблем зависело от степени военного могущества рейха. 9 июня 1918 года Людендорф пишет канцлеру о невозможности снятия войск с восточных плацдармов. Они необходимы ради сохранения феноменальной по площади оккупационной зоны. Оставшиеся на Востоке войска необходимо держать достаточно сильными, "на случай, если обстановка на Востоке ухудшится". Следует укрепить прогерманские силы. "Если Грузия станет нашей выдвинутой вперед базой, появится надежда на умиротворение всей кавказской территории и у нас возникнет возможность вывоза оттуда сырьевых материалов, в которых мы так сильно нуждаемся".

Баку не следует отдавать туркам, нужно воспользоваться ситуацией в Армении и других частях Кавказа. Людендорф полагал, что следует обратиться к северокавказским казакам и вооружить их. "От советского правительства не следует ждать ничего хорошего, хотя существует оно по нашей милости... Опасная для нас обстановка будет сохраняться до тех пор, пока советское правительство не признает нас безо всяких оговорок Высшей Державой и не начнет действовать, исходя из страха перед Германией и беспокойства за свое существование. С этим правительством следует обращаться с силой и безжалостно"{954}.

Людендорф стоял за установление контактов с монархическими группами. В июне 1918 г. Германия владела беспрецедентным "европейским состоянием" на Востоке. Взгляд на карту исполнял немцев гордости. 12 июня германские войска вошли в Тбилиси. Вильгельм II пытался теоретизировать насчет причины германских побед. На банкете для военных вождей страны в честь тридцатилетия своего правления кайзер заявил, что "война представила собой битву двух мировых философий. Либо прусско-германо-тевтонская мировая философия — справедливость, свобода, честь, мораль — возобладает в славе, либо англосаксонская философия заставит всех поклоняться золотому тельцу. В этой борьбе одна из них должна уступить место другой. Мы сражаемся за победу германской философии".

В Москве германская политика стала претерпевать важные изменения, германские дипломаты испытывали сильнейшее разочарование. Посол Мирбах пришел к выводу, что далее поддерживать большевиков нет никакого смысла. Как выразился он в письме министру иностранных дел 25 июня, "мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека". Большевизм скоро падет в результате своей дезинтеграции. В час крушения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов. Этот блок мог бы быть укреплен привлечением сибиряков. Препятствием Германии является карта, созданная в Брест-Литовске — с отторжением от России Украины, "ампутацией" Эстонии, отвержением Латвии.

Пока вырабатывалась стратегия на случай возможного краха большевиков, следовало максимально использовать оккупацию богатейших частей России. 14 июня 1918 г. глава отдела торговли германского МИДа фон дем Бусше-Хаденхойзег обозначил смысл германской политики на Украине: "Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции", сохранить контроль и над большевиками и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения ее возрождения. Непосредственные цели: "Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преуспеть в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов"{955}.

Германия делила добычу. Австрия получила Мариуполь, а Германии достались Николаев, Херсон, Севастополь, Таганрог, Ростов и Новороссийск. Созданное немцами в Киеве т.н. Экономическое управление отвечало за главные функции "независимой Украины" — таможню, тарифы, займы, внешнюю торговлю. Гетман Скоропадский подписал с Германией соглашение, отдававшее ей все основные рычаги власти. Союз с Украиной становился краеугольным камнем политики Германии в отношении России.

Захват немцами Крыма вызвал протесты как Москвы (которая никак не могла считать Крым частью союзной с Германией Украины), так и Турции, имевшей свои виды на Крым. Гинденбург и Людендорф посчитали нецелесообразным пользоваться при оккупации Крыма украинской и турецкой помощью, не желая делиться полуостровом. Кюльман не исключал возможности передать Крым в будущем сателлиту — Украине Скоропадского, но только в качестве "награды за хорошее поведение".

В меморандуме фон дем Бусше императору от 26 апреля задачей Германии назывался контроль над территорией между Турцией и Ираном. Следовало привлечь на свою сторону грузин, татар и горные народы Северного Кавказа. Главным союзником становилось грузинское государство, оно "должно быть взято под максимально плотную опеку в экономическом и политическом смысле". Речь пошла о создании германо-турецкой Транскавказской компании для эксплуатации кавказских недр. Западноевропейские предприятия переходили к Германии. Турок следовало переориентировать в сторону Тегерана и Багдада таково было мнение всемогущего Людендорфа.

Прогерманские представители Грузии уведомили фон Лоссова 15 мая 1918 г.: "При определенных обстоятельствах Грузия обратится к германскому правительству с просьбой инкорпорировать ее в германский рейх в качестве либо федерального государства, управляемого германским принцем, либо на условиях, подобных управлению британских доминионов, контролируемой германским вице-королем"{956}. Кюльман и император Вильгельм считали, что Грузия должна стать "германской точкой опоры" на Кавказе. 22 мая 1918 г. Грузия провозгласила свою независимость и обратилась к Германии с просьбой об опеке . Для официального признания разрыва России с Грузией Кюльман на совещании в Берлине 4 июня 1918 г. потребовал установления контроля над Кавказом безотносительно к позиции России. Кайзер подчеркнул, что "Грузия должна быть включена в рейх в той или иной форме".

Лоссов рекомендовал также признать независимость Северо-Кавказского государства, с представителем которого Гайдаром Бамматовым он начал переговоры. Ни при каких обстоятельствах, считал Лоссов, нельзя позволить Северному Кавказу воссоединиться с Россией. Но Северный Кавказ можно было оторвать от России (считали Лоссов и Бамматов) только посредством тесного межгосударственного союза с Германией, "единства управления на высшем уровне, внешней политики, единой валюты, таможенного пространства, армии и флота". Здесь, писал Лоссов, "возникает возможность, которая может не повториться еще целые столетия". Чтобы ею воспользоваться, следовало послать две германские дивизии в Новороссийск и Туапсе.

В апреле, мае, июне 1918 г. в Берлине побывали делегации сепаратистов: калмыцкий принц Тундутов, вице-президент военного совета русских мусульман Осман Токубет, грузинские и армянские представители, крымский граф Тадичев{957}. Людендорф не видел смысла возиться с амбициями мелких политиков — следовало править железной рукой. В Крым (германская колония "Крым-Таврида") должны были съехаться колонисты с берегов Волги, с Волыни, Бессарабии, Кавказа и даже Сибири. Людендорф нуждался в пополнении армии и настаивал на предоставлении германского гражданства германским колонистам, разбросанным по России. Но Кюльман считал, что германские колонисты будут лучше служить германскому делу, "будучи рассредоточенными по России, действуя повсюду как политический и экономический фактор в нашу пользу".

Гинденбург поддержал Людендорфа, увлеченного созданием анти-славянского блока на юго-востоке и одобрил посылку денег и оружия атаману Краснову, в ставке которого находился и генерал Алексеев. "Федерация Юго-Востока" казалась ему полностью служащей германским интересам. Австрийский представитель Арц писал в июне 1918 г.: "Немцы преследуют вполне определенные экономические цели на Украине. Они хотят держать в своих руках самую надежную дорогу в Месопотамию, Аравию, Баку и Персию. С этой целью они будут оккупировать земли под своим контролем как протекторат, колонию или иное образование... Главные интересы Германии ведут ее в Индию через Украину и Крым".

Одесса рассматривалась отправной точкой авиационного пути из Европы в Индию, на Кавказ, в Египет, Константинополь.

Меморандум германского министерства иностранных дел: "До войны мы приложили огромные силы, преодолевая сопротивление России, чтобы создать транскавказскую дорогу в Персию, и мы израсходовали миллионы на создание прогерманского Кавказского государства, дающего нам мост к Центральной Азии"{958}.

В критическое лето 1918 г. немцы удвоили усилия по укреплению своего влияния в Грузии. "Независимая" Грузия должна была гарантировать Германии батумский порт и ввести германское право во всех торговых центрах. Предоставить Германии управление всеми железными дорогами, свободный от налогов транзит. Когда Турция привлекла на свою сторону Азербайджан, грузины запросили Берлин стать гарантом в споре с Турцией (апрель 1918 г.). Железная дорога Батуми — Баку нужна была Берлину, он опирался на шестьдесят тысяч немцев, живших неподалеку от Тбилиси.

Часть германских генералов полагала, что если бы в мае-июне 1918 г. Германия навязала России новое правительство, заключила с этим правительством союз и приступила к оборонительной тактике на Западном фронте, то она не только не потерпела бы поражения в войне, но обрела бы гегемонию в Европе. И тогда, в тот решающий момент, с новой силой столкнулись две линии: за и против союза с Россией. Новый военный атташе Германии в Москве майор Шуберт выступал за выступление против большевиков: для создания временного правительства достаточно разместить в Москве два батальона германских войск. Гофман считал идеи Шуберта слишком оптимистичными, но и с его точки зрения наличных войск для наступления на Москву германскому командованию хватило бы — он подчеркнул, что у Ленина еще нет своей армии. Однако в генеральном штабе генерал Людендорф пренебрег возможностью заключения союза с навязанным России правительством и выжидательной тактики на Западном фронте. Людендорф избрал "западный вариант — он решил добиться развязки путем еще одного (на этот раз последнего) решительного наступления на Западном фронте.

 

Чехословацкий корпус

 

Довольно неожиданно к лету 1918 г. в России появился инструмент, который мог служить и средством привязки страны к Западу, и средством частичного западного контроля над Россией. Этим инструментом явился чехословацкий корпус, состоявший из славян — чехов и словаков, не пожелавших сражаться против славянской России и перешедших на ее сторону для борьбы с австро-венграми. После заключения мира между Россией и центральными державами корпусу чехословацких добровольцев было позволено переместиться на Запад: через Великую Транссибирскую магистраль и два океана — во Францию. На этом пути к чехам и словакам стали примыкать и русские сторонники продолжения борьбы с немцами. Эшелоны с чехами растянулись на сотни километров по Транссибирской магистрали. В этой удивительной одиссее на Западный фронт чехи застряли на русских полустанках. Сто тысяч дисциплинированных солдат явились значительной силой в безумном русском раздоре.

Чехи и словаки твердо стояли на стороне Британии и Франции. Президент Вильсон в "14 пунктах" обещал создание Чехословакии, он стал едва ли не главнокомандующим армии, готовой в боях обрести независимое государство чехов и словаков. Запад увидел эффективный военный и политический инструмент, который можно было использовать в русской драме. На столе у президента Вильсона в июне 1918 г. оказалась телеграмма посла в Китае Райниша: было бы огромной ошибкой позволить чехословацким войскам уйти из России, где, получив минимальную поддержку, "они могут овладеть контролем над всей Сибирью... Если бы их не было в Сибири, их нужно было бы послать туда из самого дальнего далека"{959}.

Идея использовать чехословаков в июне 1918 г. медленно, но верно захватила президента. Теперь он требовал от Лансинга более конкретного плана использования чехословаков в России, "ведь они двоюродные братья русских"{960}.

Вариант с использованием чехословацких войск решал для США проблему их соперничества с тихоокеанским союзником. Разумеется, Вильсон не хотел отдавать на откуп Японии самый большой приз Евразии. Если чехи укрепятся на русском Дальнем Востоке, то они убьют для Америки двух зайцев — будут контролировать Россию и сдерживать Японию. Если же в дальнейшем американские войска высадятся на русском Дальнем Востоке, то произойдет решающий перелом в мировом соотношении сил — произойдет закрепление американцев на евразийском континенте с двух сторон: на западе это сделает миллионная армия Першинга, на востоке — американский контингент в Приморье. Всего лишь четыре года назад США были региональной силой в своем полушарии. Сейчас им давался шанс завладеть ключевыми позициями во всем Восточном полушарии.

Англичане шли своим путем. 24 июня 1918 г. Ллойд Джордж беседовал с А. Ф. Керенским. Премьер был скептиком, но проигравший в огромной игре русский политик произвел на него впечатление. Свидетельством перемены видения Ллойд Джорджем русской ситуации стало решение тоже опереться на чехов. Он оповестил французов о своей просьбе к чехам (столь ожидаемым в северо-восточной Франции) не покидать пока России. Пусть чехословацкие части "формируют ядро возможной контрреволюции в Сибири"{961}. И почему бы не предложить Троцкому взять на службу чехословацкий легион, а заодно и ограниченные контингента английских и французских сил? Если Москва действительно боится германского нашествия, то вот средства защиты. Шла мировая война, и в ней кто-то должен был победить. Выбор между победой и поражением был важнее нюансов моральности контактов с большевиками. Богом посланные чехи должны решить союзническую задачу в России. Они останутся в Сибири, чтобы, с одной стороны, блокировать большевизм, а с другой, "чтобы потеснить японцев как часть союзных интервенционистских сил в России"{962}. Англичане выдвинули 21 июня 1918 г благовидный предлог устами министра иностранных дел Бальфура: "Большевики, которые предали румынскую армию, очевидным образом сейчас настроились на уничтожение чешской армии. Положение чехов требует немедленных союзных действий, диктуемых крайней экстренностью ситуации"{963}.

Падение судеб России в глазах Запада как в малой капле отражает изменение тона дружественного прежде Локкарта. Примерно в июне 1918 г. и он теряет надежду на восстановление каких-либо нитей между Россией и Западом. Жестокие слова: "Единственная помощь, которую мы можем получить от России, это та помощь, которую мы выбьем из нее силой при помощи наших собственных войск". Для англичан в начале лета 1918 г. переговоры с Россией потеряли привлекательность. Настало время ультиматумов{964}. Вчерашний адвокат договоренности с большевиками стал летом 1918 г. апологетом интервенции: "Союзная интервенция будет иметь своим результатом контрреволюцию, имеющую большие шансы на успех... Определенные партии готовы поддержать нас в том случае, если мы будем действовать быстро. Если же мы не выступим немедленно, они неизбежно обратятся к Германии"{965}.

Лорд Роберт Сесил напомнил, что если ожидать американцев в России, то немцы вскоре появятся на границах Британской Индии. Встревоженный кабинет поручил лорду Мильнеру изучить возможность восстановления Восточного фронта. Что же произвели лучшие военные умы Британии? "Будучи даже вытесненными из Франции, Бельгии и Италии, центральные державы не будут разбиты. Если Россия не восстановит свой потенциал как военная сила на Востоке, ничто не сможет предотвратить полное поглощение ее ресурсов центральными державами в качестве основания мирового доминирования Германии"{966}.

Анализ британских экспертов был показан 21 июня 1918 г. полковнику Хаузу, и тот сообщил об этом "паническом", как он выразился, документе президенту Вильсону. Хауз сопроводил его важным умозаключением: "Я полагаю, что-то должно быть сделано с Россией, в противном случае она станет жертвой Германии. Сейчас это вопрос скорее дней, чем месяцев". Следует поторопить посылку в Россию Гувера с миссией помощи. Хауз еще верил, что успех американской экономической помощи "поставит русскую ситуацию под наш контроль"{967}.

Все лица обратились к президенту Вильсону, который в условиях июньского наступления Людендорфа на Западном фронте мог быть либо спасителем, либо губителем Запада. Но Вильсон, выступая пока "непорочным ангелом мира" в достигшей своего апогея империалистической войне, предпочел на данном этапе не раскрывать карт своей русской политики. Он по преимуществу хранил молчание. Но не молчали молодые и горячие его помощники, в частности, Уильям Буллит (которому шестнадцать лет спустя предстояло быть первым американским послом в СССР). Вторжение в русские дела казалось ему шагом в политическую трясину, где принципиально невозможно найти верной дороги. 24 июня 1918 г. Буллит написал своему патрону Хаузу: "Я испытываю дурные предчувствия, потому что мы готовы совершить одну из самых трагических ошибок в истории человечества. В пользу интервенции выступают русские "идеалисты-либералы", лично заинтересованные инвесторы, которые желали выхода американской экономики из Западного полушария. Единственными, кто в России наживется на этой авантюре будут земельные собственники, банкиры и торговцы"{968}.

Эти люди "в России пойдут ради защиты своих интересов. А при этом возникает вопрос, сколько понадобится лет и американских жизней, чтобы восстановить демократию в России?"

В минуты сомнений гордиев узел развязал бравый американский адмирал Найт в телеграмме президенту 28 июня 1918 г. Пока мы рассуждаем о судьбах чехов, писал Найт, организованные большевиками австро-германские военнопленные начинают выбивать их из опорных пунктов транссибирской железной дороги. В госдепартаменте отреагировали утверждением, что эта телеграмма послана самим Богом. "Это именно то, в чем мы нуждаемся, возбужденно говорил госсекретарь Лансинг, — теперь давайте сконцентрируем на этом вопросе все наши силы"{969}.

Чехов следует снабдить американскими винтовками и амуницией. Они сумеют защитить любой американский широкомасштабный план для России. Американская миссия начнет движение по транссибирской магистрали так далеко, как то позволят обстоятельства. "Конечный пункт ее продвижения будет определен приемом, оказанным ей русскими".

Жребий был брошен. Америка вступила в общий лагерь Запада, избравший своим курсом в России интервенцию. 6 июля 1918 г. президент прочел в Белом доме своим советникам написанный от руки меморандум, в котором содержались основные параметры и правила интервенции в Россию: "Я надеюсь достичь прогресса, действуя двояко — представляя экономическую помощь и оказывая содействие чехословакам"{970}.

Контингент интервентов ограничивался четырнадцатью тысячами, половина из них американцы, половина — японцы (президент как бы сразу блокировал японскую угрозу (по крайней мере, он так думал).

Решение было объявлено высшим военным чинам в лицо. Вильсон стоял перед ними "как школьный учитель" (отметил скептичный П. Марч). "Почему вы качаете головой, генерал, — обратился Вильсон к Марчу. — Вы полагаете, что японцы не ограничатся 7000 человек и сумеют сделать территориальные приращения? — Именно так) — отвечал Марч"{971}.

Военная оппозиция была преодолена, и машина интервенции заработала. В середине июля 1918 г. президент Вильсон указал, что в отношениях с Россией приоритет должен быть отдан не комиссии Гувера, как это предполагалось ранее, не созданию сети двусторонних экономических и прочих отношений, а задаче формирования нового Восточного фронта против немцев.

С американской деловитостью инструкции были посланы во Владивосток адмиралу Найту в полдень того же дня. К высадке войск следует приступить немедленно, не терпит отлагательства и оказание материальной помощи чехам. Всех сопротивляющихся американскому вторжению адмирал Найт назвал "германо-большевиками". Новый лидер Запада Соединенные Штаты вторгались в пределы России нежданными, не будучи приглашенными ее правительством. Вне всякого сомнения, эти события оставили свой шрам на двусторонних отношениях{972}.

На Дальнем Востоке американцы постарались по мере возможности отложить ссору с Японией. Полковник Хауз встретился с послом графом Исии и обещал ему в ходе общей операции "оказать содействие в расширении японской сферы влияния". Даже этот, продиктованный тактическими соображениями, намек буквально воспламенил обычно хладнокровного японца. В Токио шаг американцев также расценили как своего рода карт-бланш в России. В предлогах для вмешательства японцы недостатка не испытывали. Почему Россия запрещает японцам селиться в Сибири, позволяя это корейцам и другим азиатам? Дискриминация Японии нетерпима. Исии поделился этими соображениями с советником президента, и Хауз выразил понимание японской проблемы в России.

Четвертого июля 1918 г. посол Френсис обратился к русскому народу по случаю национального американского праздника: "Мы никогда не согласимся на то, чтобы Россия превратилась в германскую провинцию; мы не будем безучастно наблюдать, как немцы эксплуатируют русский народ, как они будут стремиться обратить к своей выгоде огромные ресурсы России"{973}.

Когда это заявление достигло Берлина, германское министерство иностранных дел потребовало депортации Френсиса.

 

На пути к Парижу

 

Третьего июня французский дешифровщик Жорж Панвен прочитал сверхсекретный германский радиосигнал, сообщающий детали операции, намеченной на 7 июня в районе между Мондидье и Компьеном. За десять минут до назначенного срока французская артиллерия предвосхитила неприятеля осуществила массированный обстрел переднего края изготовившегося противника. И все же ответная германская артподготовка оказалась устрашающей. 750 тысяч снарядов окутали французские окопы горчичным газом, фосгеном и дифенил-хлорарсином, приведя в состояние небоеспособности 4 тысячи французских солдат. Утром 8 июня германская пехота отчаянно ринулась вперед.

Клемансо наблюдал бой, стоя рядом с Першингом, и спросил генерала его мнение. "Что же, сейчас это впечатляет, но мы наверняка победим в конце". Тронутый премьер взял генерала за руку. "Вы действительно думаете так? Я рад, что вы это сказали".

Десятого июня немцы были в семи километрах от Компьена. Но лучшие умы с обеих сторон думали уже не о текущих событиях, а о кампаниях следующего года. Людендорф приказал увеличить производство самолетов до трехсот в месяц между июлем 1918 и апрелем 1919 г. Черчилль координировал союзное производство вооружений на период до весны 1919 г. До 12 июня немцы спорадически наступали, но в этот день Людендорф отдал приказ остановиться: танковые контратаки были слишком дорогостоящими для немецкого авангарда. Давал о себе знать и горчичный газ, впервые использованный французами в массовом объеме.

Для судеб России важными были две правительственные конференции немцев между четвертым наступлением немцев на Западе, приостановленным 14 июня 1918 г., и последним, пятым, которое началось 15 июля. На конференция в Спа под председательством императора, трех прежних глав кабинета министров и канцлера уверенность в конечной победе была всеобщей. Цели на Востоке достигнуты, польская проблема решена, Россия изолирована и экономически "открыта".

Точку зрения скептиков выразил 24 июня министр иностранных дел Рихард фон Кюльман полному составу рейхстага: не следует ожидать "какого-либо определенного окончания войны посредством чисто военного решения"{974}. Националистически настроенные депутаты потребовали его головы и получили ее. Новым канцлером стал адмирал Пауль фон Гинце.

 

Шестое июля

 

Участвующие в правительственной коалиции совместно с большевиками левые эсеры летом 1918 г. стали приходить к пониманию опасности дальнейшего сближения с немцами. Следовало решить задачу ликвидацией Ленина и германского посла в России. Убийство Ленина означало бы уход с политической арены самого большого приверженца мира с Германией. Убийство германского посла обязано было вызвать репрессии Берлина. В этом случае Россия обязана была бы возвратиться в строй Антанты. 6 июля 1918 г. в Москве был убит посол Мирбах, а 29 июля в Киеве эсеры застрелили германского фельдмаршала фон Эйхгорна. Большевики расценили действия эсеров как мятеж и подавили его военной силой. С тех пор большевики в России никогда не входили в политические коалиции. Западные послы читали заявление теперь уже однопартийного большевистского правительства: "Двое негодяев, агенты русско-англо-французского империализма, подделали подпись Дзержинского, проникли к германскому послу графу Мирбаху при помощи фальшивых документов и, бросив бомбу, убили графа Мирбаха".

Ленин посетил германское посольство с выражением соболезнований.

Германское правительство приступило к обсуждению возможностей пересмотра своей политики в России. Был ли смысл в том, чтобы иметь дело с шатким правительством? Берлин видел трудности большевиков и ждал их падения буквально с часу на час. Такая ситуация не благоприятствовала долговременному сотрудничеству. Не лучше ли передоверить решение "русской задачи" военным? К этой точке зрения склонялись кайзер Вильгельм, его наследник принц Генрих, генерал Людендорф и новый министр иностранных дел Гельферих. Бросить против большевизма германские дивизии и поставить у власти в России прогерманских монархистов. К такому же выводу вели правящую верхушку Германии представители белой эмиграции, прибалтийские немцы, представители казачьих формирований на Юге России: германский кайзер не должен пятнать себя сотрудничеством с убийцами царя. Чиновники и генералы начали опасаться воздействия красной пропаганды на германский рабочий класс и армию. Более и важнее всего: у Германии появился шанс осуществить если не союз, то мир Центральной Европы с Западом, используя в качестве предлога необходимость противостоять разлагающему социальному влиянию России. Люди вокруг Людендорфа считали в июле 1918 г., что последнему наступлению Германии на Западе должна предшествовать попытка нащупать шанс примирения с Антантой и американцами. Но Запад держался жестко и это было решающим обстоятельством. Теперь точно предстояла битва на Западе, и в этой обстановке русский тыл следовало не ожесточить, а замирить.

Смирив гордость, немцы после убийства Мирбаха назначили нового посла Гельфериха, яростного сторонника диктата в отношении большевиков. 1 августа он требовал: достаточно небольшого удара, чтобы призрачный большевистский режим рассыпался на части: "Продолжать ожидать для нас нет никакой возможности. Все, что необходимо, мы можем получить участием в свержении большевистского режима... Следующий русский строй и общественное мнение будут настроено против нас из-за того, что станут рассматривать нас как друзей и защитников большевиков".

На полях этого донесения кайзер начертал: "Совершенно верно! Я говорил это Кюльману еще месяц назад"{975}.

Не желая прекращать процесса улучшения отношений с Германией, Ленин все же начал испытывать опасения в отношении пока еще победоносной повсюду Германии. Через несколько дней после покушения на Мирбаха нарком иностранных дел Чичерин прислал с пометкой "срочно" письмо послу Френсису как дуайену дипломатического корпуса: посольства стран Антанты будут в Москве в большей безопасности, чем в Вологде. "Мы надеемся, что высокочтимый американский посол оценит это предложение в дружественном духе. Для выяснения деталей в Вологду посылается товарищ Радек".

Френсис ответил, что "мы не боимся русского народа, с которым мы всегда были в дружеских отношениях... Наши опасения связаны с силами центральных держав, с которыми мы находимся в состоянии войны и которые, по моему мнению, скорее могут захватить Москву, чем Вологду"{976}.

К. Радек потребовал переезда посольств в Москву. Френсис, выступая как дуайен дипломатического корпуса, отказался их выполнить. В конечном счете было принято решение о выставлении Красной гвардией патрулей для защиты посольств. Чичерин заверял, что Москва безопасна{977}. Бывшие союзные дипломаты оказались как бы между двух огней. И непослушание большевикам, и добровольный переезд в Москву грозили превратить их в заложников в случае начала союзной интервенции в России. Сомнения разрешил капитан британской армии Макграт, прибывший в Вологду из Архангельска 17 июля 1918 г. с планами оккупировать Архангельск. Английское командование опасалось, что с продвижением союзников к Архангельску советское правительство захватит вологодских дипломатов как заложников и предложило им переместиться из Вологды в Архангельск. Было решено двигаться к Архангельску. В качестве прикрытия переезда последовала довольно многословная переписка Френсиса с Чичериным: "Союзники никогда не признавали Брест-Литовского мира, и этот мир становится все более тяжелым для русского народа. Недалеко то время, когда этот народ выступит против Германии и изгонит захватчиков из русских пределов"{978}.

 



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.