Сделай Сам Свою Работу на 5

Происшествие на автомобильной стоянке 5 глава

Собравшиеся на кладбище потянулись к выходу следом за встревоженным священником. Все разом остановились и оглянулись, когда, ударившись о старый межевой камень, звякнула лопата. Послышался высокий сдавленный крик, который непроизвольно, словно эхо, повторила миссис Шенд.

– Доктор Сэнджер!… – Андерсон стоял над могилой, расставив ноги, держа лопату наперевес, как рыцарь копье на турнире, и сверля психиатра безумным взглядом.– Доктор, зачем вы пришли? Биби вас не приглашала.

Сэнджер поднял вверх руки, пытаясь успокоить наблюдавших за этой сценой и охладить пыл молодого шведа. На губах психиатра играла меланхолическая улыбка. Опустив глаза, он повернулся к выходу, но Андерсон преградил ему дорогу.

– Сэнджер! Доктор-профессор… не уходите…– Андерсон насмешливо указал лопатой на могилу.– Дорогой доктор, Биби там. Не хотите ли полежать с ней? Я помогу вам устроиться поудобнее…

Последовала короткая, но безобразно шумная схватка. Эти двое сцепились, как неуклюжие школьники, тяжело дыша и сопя, пока Бобби Кроуфорд не вырвал лопату из рук Андерсона и не сбил его с ног. Он помог Сэнджеру подняться, успокоил потрясенного психиатра и смахнул пыль с его лацканов. Лицо доктора было пепельного цвета, элегантно уложенные серебристо-седые волосы рассыпались в потасовке. Прихрамывая, Сэнджер побрел к выходу под охраной Кроуфорда, который нес лопату, держа ее двумя руками, как теннисную ракетку.

– Попробуем отнестись ко всему спокойно…– Кроуфорд поднял руки, обращаясь к оцепеневшим зрителям.– Это не бой быков. Сейчас нам всем надо подумать о Биби.

Когда преподобный Дэвис в полном замешательстве быстрым шагом миновал калитку, Кроуфорд крикнул ему вслед:

– До свидания, викарий. Спасибо. Передав лопату безучастным могильщикам, он подождал, пока столпившиеся у выхода люди не уйдут. Он стянул с шеи черный креповый галстук и набросил на себя немного помявшийся пиджак точно таким же движением плеч, какое я видел в клубе «Наутико», когда несостоявшийся насильник убегал с места преступления.



Кладбище почти опустело. Пола Гамильтон уже ускользнула с Хеннесси, снова не дав мне поговорить с ней. Сонни Гарднер помог миссис Шенд сесть на заднее сиденье белого «мерседеса», где она замерла, мрачно поджав губы. Андерсон в последний раз оглянулся на могилу. Он храбро улыбнулся Кроуфорду, который поджидал его с приветливой миной на лице, потом поклонился земле, обретшей вечную постоялицу, и тяжело зашагал к калитке.

Принимая чаевые от Кроуфорда, могильщики молча кивнули, словно давно привыкли мириться с любым поведением иностранцев, вторгшихся в их среду обитания. Кроуфорд похлопал их по плечам и постоял возле могилы, склонив голову, словно о чем-то задумался. Оставшись на кладбище почти в полном одиночестве, он выключил свою дежурную ухмылку, и его тонкое лицо сразу же посерьезнело и преобразилось. Какое-то чувство, похожее на скорбь, казалось, промелькнуло в его взгляде, но тут он махнул рукой – мол, ничего не поделаешь – и направился к калитке.

Когда спустя несколько минут я проходил через калитку, он смотрел через стену на золоченые статуи католического кладбища.

– Веселенький у них вид, а? – заметил он, когда я проходил мимо.– Посмотришь на них и сам захочешь стать католиком.

– Вы правы.– Я остановился и окинул его взглядом.– И все же Биби, как я полагаю, счастлива там, где нашла покой.

– Будем надеяться. Она была очень мила, а эта земля так неприветлива и холодна. Вас подвезти? – Он указал на «порше», оставленный под кипарисами.– До городка не близко.

– Спасибо, у меня есть машина.

– Чарльз Прентис? Вы – брат Фрэнка.– Он пожал мне руку с неподдельной теплотой.– Бобби Кроуфорд, теннисный тренер и главный работяга клуба «Наутико». Печально, что нам пришлось познакомиться при таких обстоятельствах. Меня не было несколько дней – осматривал виллы на побережье. Бетти Шенд не терпится открыть новый спортивный клуб.

Пока он говорил, мое внимание привлекли его энергичная и вместе с тем привлекательная манера держаться и то, как он простодушно взял меня под руку, когда мы пошли к машинам. Он был внимателен и готов угодить, и мне было трудно поверить самому себе, что передо мной именно тот, кто чуть было не изнасиловал женщину вчера вечером. Оставалось только предположить, что он одолжил свой автомобиль какому-нибудь приятелю с куда более низменными вкусами и побуждениями.

– Я хотел бы поговорить с вами, – сказал я.– Хеннесси сказал мне, что вы много лет работали вместе с Фрэнком.

– Абсолютно верно. Он привел меня в этот клуб. До этого я был просто популярным теннисистом бездельником.– Он широко улыбнулся, показав дорогие коронки.– Фрэнк столько говорил мне о вас. У меня сложилось впечатление, будто его настоящий отец – вы.

– Я его брат. Старший брат-зануда, который вечно вытаскивал его из всяких передряг. Но на этот раз я, похоже, потерял хватку.

Кроуфорд остановился на середине дороги, даже не обратив внимания на машину, которой пришлось резко повернуть, чтобы объехать его. Воздев руки к небесам, он уставился на взвившуюся спиралью пыль, словно ожидая, что из нее вот-вот материализуется джин, который с сочувствием откликнется на мою жалобу.

– Я понимаю, Чарльз. Но что происходит на самом деле? Как будто снимают фильм по Кафке в стиле хичкоковского «Психоза». Вы говорили с Фрэнком?

– Конечно. Он настаивает, что это он. Но почему?

– Никто не знает. Мы все ломаем над этим головы. Думаю, Фрэнк снова играет в свои странные игры, вроде тех заковыристых шахматных задач, которые он всегда любил придумывать. Король начинает и дает мат в один ход. Но на этот раз на доске не оказалось других фигур, и он поставил мат самому себе.

Кроуфорд прислонился к своему «порше», теребя одной рукой клок оторванной обивки крыши, свисающий над пассажирским сиденьем. Он лучезарно улыбался, незаметно изучая каждую деталь моего лица и позы, моей рубашки и туфель, словно пытаясь найти во всем этом ключ к разгадке того, что случилось с Фрэнком. Я понял, что он гораздо умнее, чем могло показаться, судя по его маниакальной игре в теннис и дружелюбной навязчивости.

– А Фрэнк мог иметь зуб на Холлингеров? – спросил я его.– Зачем ему было поджигать их дом?

– Нет. Холлингер был совершенно безвредным старикашкой. Он и мне самому не очень-то нравился. Из-за таких, как он и Алиса, у Британии больше нет киноиндустрии. Они были богатыми, симпатичными дилетантами. Никто не желал им зла.

– Но кто-то пожелал. Почему?

– Чарльз… Все могло произойти случайно. Возможно, они переусердствовали с микроволновой печью, решив, что их ужасных канапе на всех не хватит. Случайная искра – и весь особняк вспыхнул, как стог сена. Потом Фрэнк, по какой-то роковой причине, известной ему одному, решил сыграть в Йозефа К.– Кроуфорд понизил голос, словно испугавшись, что его могут подслушать мертвецы на кладбище.– Когда я познакомился с Фрэнком, он много говорил о вашей матери. Его не оставляла мысль, что она покончила с собой из-за него.

– Нет. Мы были еще слишком малы. Тогда мы даже не могли понять, почему она решила покончить с собой.

Кроуфорд стряхнул пыль с рук, словно с облегчением снимал с нас обвинение в заговоре.

– Я знаю, Чарльз. И все же, какое наслаждение признаться в преступлении, которого ты не совершал…

Из ворот католического кладбища выехала машина. Она повернула в нашу сторону, намереваясь проехать мимо. За рулем была Пола Гамильтон, рядом с ней сидел Дэвид Хеннесси. Он помахал нам рукой, но доктор Гамильтон упорно смотрела перед собой, прикладывая к глазам бумажный платок.

– Она расстроена, – заметил я, вздрогнув от внезапного скрежета тормозов.– Что она делала на католическом кладбище?

– Она навещает там старого дружка. Коллегу-доктора из той же клиники.

– В самом деле? Странное свидание, в каком-то смысле даже жутковатое.

– Поле не остается ничего иного, – он лежит под надгробным камнем. Умер год назад от одной из этих новых малярий, которую подхватил на Яве.

– Не повезло… Она общалась с Холлингерами?

– Только с их племянницей и с Биби Янсен.– Кроуфорд заглянул за калитку на протестантское кладбище, где могильщики грузили свои лопаты на тележку.– Жаль Биби. Но все-таки… Пола вам понравится. Типичная женщина-врач, внешне спокойная и деятельная, но на самом деле очень не уверенная в себе.

– А этот психиатр, доктор Сэнджер? Похоже, все были недовольны, когда он пришел.

– Он сомнительный тип… хотя по-своему интересный. Он из тех психиатров, которые очень любят создавать вокруг себя маленькие menages [22].

Menages из ранимых молодых женщин?

– Вот именно. Ему доставляет удовольствие разыгрывать перед ними Свенгали [23]. У него дом в Эстрелья-де-Мар. Кроме того, он владеет несколькими бунгало в жилом комплексе «Костасоль».– Кроуфорд указал на громадное поселение с виллами и многоквартирными домами в миле к западу от полуострова.– Никто толком не знает, что там происходит, но, похоже, они весело проводят время.

Я помолчал, ожидая, пока могильщики протолкнут тележку через калитку кладбища. Колесо застряло в каменном желобе, и одна лопата упала на землю. Кроуфорд с готовностью направился к ним и помог рабочим, потом стал задумчиво смотреть вслед удалявшейся тележке, ободья колес которой загрохотали по тротуару. В своем черном костюме и солнцезащитных очках он казался капризным и раздражительным игроком, столкнувшимся с быстрой подачей и знающим, что этот мяч ему не отбить. Мне казалось, что только он, Андерсон и доктор Сэнджер по-настоящему скорбели о смерти девушки.

– Мне жаль Биби Янсен, – сказал я, когда он вернулся к машине.– Я вижу, ее смерть для вас – тяжелая утрата.

– Пожалуй. Ранним смертям не найти оправдания.

– А почему другие, например миссис Шенд, Хеннесси, сестры Кесуик, вообще взяли на себя труд пойти на похороны горничной-шведки?

– Чарльз, вы не знали ее. Биби была больше чем просто служанка.

– Пусть даже так. А если пожар был попыткой самоубийства?

– Холлингеров? В день рождения королевы? – Кроуфорд рассмеялся, радуясь возможности развеять мрачное настроение.– Их бы посмертно лишили орденов Британской империи второй степени.

– А Биби? Полагаю, она какое-то время была увлечена Сэнджером. Возможно, у Холлингеров она чувствовала себя несчастной.

Кроуфорд отрицательно покачал головой, восторгаясь моей изобретательностью.

– Не думаю. Ей там нравилось. Пола отучила ее от всех наркотиков, которые она принимала.

– И все же, кто знает? Вдруг у нее произошел какой-то истерический срыв?

– Да хватит вам, Чарльз.– Немного повеселев, Кроуфорд взял меня за руку.– Не обманывайте себя. Женщины никогда не впадают в такую истерику. По своему опыту я знаю, что они смотрят на мир совершенно трезво, без иллюзий. Мы, мужчины, намного более эмоциональны.

– Что же мне делать? – Я открыл дверцу «рено» и играл ключами.– Мне нужна любая помощь. Мы не можем просто оставить Фрэнка гнить в тюрьме. По оценке адвоката, он получит по крайней мере лет тридцать.

– Адвоката? Сеньора Данвилы? Он думает только о своих гонорарах. Все эти апелляции…

Кроуфорд открыл дверь машины и поманил меня на водительское сиденье. Он снял солнцезащитные очки и смотрел на меня дружеским, но каким-то отрешенным взглядом.

– Чарльз, вы ничего не сможете сделать. Фрэнк примет решение сам. Он, возможно, разыгрывает эндшпиль, но сейчас еще только начало этюда, а на доске есть еще шестьдесят три клетки…

 

Брат отказывает брату

 

Вдоль шоссе располагались пенсионерские пуэбло, безжизненные, давно уснувшие и погруженные в вечный, нескончаемый сон под солнцем. Этим поселениям не суждено было пробудиться никогда. Всякий раз, когда я ехал по побережью в Марбелью, у меня возникало ощущение, что я попал в некий таинственный мир, доступный пониманию невропатолога, но никак не автора туристических рекламных проспектов. Белые фасады вилл и многоквартирных домов казались застывшими, материализовавшимися глыбами времени. Здесь, на Коста-дель-Соль, ничего никогда не произойдет, обитатели пуэбло уже превратились в призраков.

Эта медлительность, наводившая на мысль о нетающих полярных льдах, каким-то образом сказывалась на моих попытках освободить Фрэнка из тюрьмы Сарсуэлья. Через три дня после похорон Биби Янсен я выехал из отеля в Лос-Монтеросе, чтобы привезти в Марбелью чемодан со свежей одеждой для Фрэнка. Этим утром он должен был появиться в суде. Я упаковал чемодан в его квартире в клубе «Наутико» после тщательных поисков в платяном шкафу. Там были рубашки в полоску, темные туфли и строгий костюм, но все эти лежащие на постели вещи казались маскарадным нарядом, который Фрэнк только что сбросил. Я рылся по ящикам, перебирал и отвергал галстуки, но никак не мог выбрать. Реальный и еще более неуловимый Фрэнк, казалось, окончательно повернулся спиной и к этой квартире, и к ее пыльному прошлому.

В последний момент я швырнул в чемодан несколько ручек и блокнот – последний по совету сеньора Данвилы – в тщетной надежде убедить Фрэнка отказаться от признания. Фрэнка должны доставить из Малаги, чтобы он присутствовал на судебном слушании отчета об официальном опознании пяти жертв пожара, проведенной инспектором Кабрерой и его патологоанатомами. После этого, как сказал мне сеньор Данвила, я смогу поговорить с Фрэнком.

Ставя машину на парковку в узкой улочке позади здания суда, я обдумывал, что именно ему сказать. Больше недели любительских расследований не дали мне ничего. Я наивно полагал, что единодушная вера в невиновность Фрэнка, разделяемая его друзьями, каким-то образом поможет установить истину, но это единодушие только окружило убийство Холлингеров еще одним покровом таинственности. Вместо того чтобы открыть замок тюремной камеры Фрэнка, мое расследование повернуло ключ в этом замке еще на один оборот.

Тем не менее тот, кто убил этих пятерых людей, наверняка все еще разгуливал по улицам Эстрелья-де-Мар, все еще наслаждался суши и читал «Монд», все еще пел в церковном хоре или лепил из глины на курсах скульпторов.

Словно никто не осознавал этой очевидной истины, слушание в суде магистрата разворачивалось своей бесконечной чередой, какой-то немыслимой лентой Мёбиуса, таинственные витки которой разматывались в одном направлении, потом в другом и возвращались в исходные точки. Юристы, как и журналисты, умеют топтаться на месте, переливать из пустого в порожнее и опровергать собственные доводы. Я сидел на слушании рядом с сеньором Данвилой всего в нескольких ярдах от Фрэнка и его переводчика, а патологоанатомы давали показания, покидали свидетельское место, затем снова давали показания, по косточкам разбирая тело за телом, живописуя смерть за смертью.

Горя желанием поговорить с Фрэнком, я удивлялся тому, как мало он изменился. Я ожидал, что он похудеет и сникнет за долгие серые часы пребывания в одиночной камере, что его лоб избороздят морщины, ведь его упорство в этом абсурдном блефе, несомненно, требовало колоссального напряжения. Он побледнел, так как следы загара почти исчезли с его лица, но выглядел уверенным и ничуть не встревоженным. Фрэнк одарил меня дежурной улыбкой и попытался было пожать мою руку, но его быстро остановили конвойные. Он не принимал участия в судебной процедуре, но внимательно слушал переводчика, всем своим видом подчеркивая перед судьями магистрата свою роль в описываемых событиях.

Покидая зал суда, он ободряюще махнул мне рукой, как будто мне предстояло последовать за ним в кабинет директора школы. Я ждал, сидя на жесткой скамейке в коридоре, уже твердо решив, что постараюсь избегать прямой конфронтации с братом. Бобби Кроуфорд был прав, когда говорил, что инициатива принадлежала Фрэнку. Если мне удастся подыграть его выходкам, то я, может, и сумею узнать, что он задумал.

– Мистер Прентис, я должен попросить извинения…

Ко мне спешил сеньор Данвила. Судя по его скорбному лицу, он был еще более взволнован, чем обычно, словно произошла какая-то новая неприятность. Адвокат беспомощно разводил руками, будто искал выход из этой ситуации, осложнявшейся с каждой минутой. Подойдя ко мне почти вплотную, он повторил:

– Сожалею, что заставил вас ждать, но возникла небольшая проблема…

– Сеньор Данвила?… – Я попытался успокоить его.– Когда я смогу повидаться с Фрэнком?

– У нас затруднение.– Сеньор Данвила, казалось, искал свои отсутствующие портфели, страстно желая хоть чем-нибудь занять руки.– Мне трудно говорить. Ваш брат не желает вас видеть.

– Почему? Я не могу в это поверить. Это какой-то абсурд.

– У меня такое же мнение. Я расстался с ним минуту назад. Он заявил об этом совершенно определенно.

– Но почему? Ради всего святого… Только вчера вы говорили мне, что он согласен.

Данвила сделал умоляющий жест в сторону статуи в нише, призывая в свидетели гипсового рыцаря.

– Я говорил с вашим братом вчера и позавчера. Он не отказывался вплоть до последнего момента. Я очень сожалею, мистер Прентис. Видимо, у вашего брата есть свои причины. Я могу только давать ему советы.

– Это нелепо…– Я сидел на скамье, внезапно ощутив страшную усталость.– Он решил осудить себя сам. А как насчет залога? Что, если мы предложим выпустить его под залог?

– Это невозможно, мистер Прентис. Пять убийств и признание вины.

– Мы можем объявить его психически неуравновешенным? Доказать, что невменяемость лишает его права выступать в суде?

– Слишком поздно. На прошлой неделе я консультировался с профессором Хавьером из института Хуана Карлоса в Малаге, выдающимся судебным психологом. С разрешения суда он согласился освидетельствовать вашего брата. Но Фрэнк отказался повидаться с ним. Он настаивает, что он в совершенно здравом уме. Мистер Прентис, я был вынужден согласиться с ним…

 

Ошеломленный всем этим, я ждал возле здания суда, надеясь увидеть Фрэнка, когда его поведут к одному из полицейских фургонов, чтобы доставить обратно в Малагу. Но по истечении десяти минут я сдался и вернулся к своей машине, чувствуя себя глубоко оскорбленным. Отказ Фрэнка был не только развенчивал меня, лишая моей традиционной роли старшего брата-защитника, но и явно давал мне понять: «Убирайся из Марбельи и Эстрелья-де-Мар!» Извращенная логика моего брата прямой дорогой вела его к десятилетиям заключения в провинциальной испанской тюрьме, к тяжелому испытанию, которого он, видимо, жаждал всей душой.

Я приехал обратно в Лос-Монтерос и прогулялся вдоль пляжа, жалкого песчаного выступа цвета жженой охры, замусоренного выброшенными на берег обломками древесины и ящиков, точно смятенное и растревоженное сознание – недодуманными, сумбурными мыслями. После ланча я проспал вторую половину дня в своем номере, проснувшись в шесть вечера под звуки подач и ударов с лета, которые доносились с теннисных кортов отеля. Я сел за стол и начал писать Фрэнку одно из самых длинных писем, которые когда-либо ему адресовал, снова и снова уверяя его, что твердо убежден в его невиновности, и в последний раз заклиная отказаться от признания в этом зверском преступлении, которому не верит даже полиция. Я угрожал ему, что если не получу ответа, то уеду в Лондон и вернусь только на процесс.

Письмо я запечатал уже в сумерках. Далекие огни Эстрелья-де-Мар дрожали на темной поверхности моря. Мои чувства обострились, когда я стал вглядываться в этот укромный полуостров, вспоминать его театральные клубы и фехтовальные классы, его подозрительного психиатра и красивую женщину-врача с синяком на лице, его теннисного тренера, с остервенением сражающегося с теннисной машиной, трагические смерти на господствующей над городком возвышенности. Я был уверен, что мотивы убийств в доме Холлингеров связаны не с взаимоотношениями Фрэнка и бывшего кинопродюсера, а с самой уникальной природой курорта, где этот киношник прожил остаток жизни и нашел свою смерть.

Я должен был стать частью Эстрелья-де-Мар, часами просиживать в барах и ресторанах этого курорта, записаться в его клубы и общества, почувствовать на себе зловещую тень уничтоженного пожаром особняка, незаметно ложащуюся на плечи прохожих по вечерам. Я должен обосноваться в квартире Фрэнка, спать в его постели и принимать душ в его ванной, проникнуть в его сны, которые витают в ночном воздухе над его подушкой, преданно, но тщетно дожидаясь его возвращения.

Часом позже я упаковал свои чемоданы и расплатился по счету. Выезжая из отеля Лос-Монтероса в последний раз, я решил, что должен остаться в Испании, по крайней мере, еще на месяц. Мне следовало отменить все дальнейшие командировки и перевести достаточную сумму денег из своего лондонского банка, чтобы как-то продержаться на плаву. Я уже ощущал себя соучастником в преступлении, которое пытался раскрыть, как будто под сомнение ставились не только признания Фрэнка, но и мои собственные. Через двадцать минут, свернув со скоростного шоссе на Малагу и поехав по дороге в Эстрелья-де-Мар, я уже чувствовал, что возвращаюсь домой.

 

На противоположной стороне проспекта Санта-Моника, в ста ярдах от входа в клуб «Наутико», находился небольшой, открытый до поздней ночи бар, постоянными посетителями которого были не занятые вечером наемные шоферы и автомобильные слесари-механики, а также наладчики моторов и палубные матросы, работавшие на лодочной верфи портового бассейна. Над входом в бар был укреплен щит, рекламировавший сигареты «Торо» [24] – крепкие, с высоким содержанием никотина. Я подъехал к краю тротуара и посмотрел на черного гордого быка, готового поддеть на опущенные к земле рога любого потенциального курильщика.

В течение нескольких лет я периодически снова начинал курить, но безуспешно. До тридцати лет сигарета всегда успокаивала мои нервы или, по крайней мере, заполняла паузу в разговорах, но мне пришлось бросить курить после перенесенной пневмонии, а общественные запреты стали теперь такими строгими, что я так и не мог заставить себя поднести ко рту даже незажженную сигарету. Однако в Эстрелья-де-Мар весь этот аскетизм нового пуританства проявлялся менее воинственно. Не выключая двигателя, я открыл дверцу, намереваясь купить пачку «Торо», чтобы проверить, хватит ли у меня силы воли воспротивиться глупому современному предрассудку.

Две молодые женщины в знакомых мини-юбках и атласных топах появились из переулка возле бара. Их высокие каблуки застучали по тротуару. Они двигались в моем направлении, держась раскованно, слегка покачивая бедрами, думая, что я только и дожидаюсь, когда они меня окликнут. Я сидел за рулем, любуясь их примитивным, но непринужденным обаянием. Проститутки Эстрелья-де-Мар отличались уверенностью в себе и нисколько не боялись полиции нравов. Они ничем даже не напоминали уличных проституток во всем остальном мире – безграмотных и тупых, с изрытой оспинами кожей и худосочными лодыжками.

Я испытывал большое искушение поговорить с этими двумя женщинами, полагая, что они могли что-то знать о пожаре в доме Холлингеров. Но как только они вошли в полосу света, я узнал их лица и понял, что их обнаженные тела ничем не смогут меня удивить. Я уже видел их с балкона квартиры Фрэнка. Тогда они лежали в шезлонгах возле бассейна с журналами мод в руках и оживленно болтали в ожидании мужей – компаньонов по турфирме в Пасео-Мирамар.

Я закрыл дверцу и покатил вдоль тротуара навстречу этим женщинам, которые завертели бедрами и выставили напоказ груди, словно продавцы в супермаркете, предлагающие бесплатно попробовать новый деликатес. Когда я проехал мимо, они помахали руками моим задним огням и скрылись в темном дверном проеме рядом с баром.

Я заехал на автомобильную стоянку клуба «Наутико», но остался сидеть в машине, вслушиваясь в бесконечную ритмическую пульсацию музыки, доносящейся из дискотеки. Неужели эти две женщины разыгрывали спектакль, чтобы возбудить собственных мужей, как некогда Мария Антуанетта и ее фрейлины, с той лишь разницей, что предпочитали рядиться в проституток, а не в молочниц? Или в самом деле занимались проституцией? Мне вдруг пришло в голову, что некоторые обитатели курорта Эстрелья-де-Мар в действительности не столь преуспевают, как кажется.

Где-то на склонах холма ниже клуба, как стальная цикада в ночи, застрекотал предупредительный сигнал охранной системы. В ответ из-за пальм донесся вой сирены патрульной службы, поплывший над погруженными в темноту виллами, как вопль банши [25]. Эстрелья-де-Мар словно часто дышала во сне, грезя о неведомых преступлениях. Я вспомнил фавелы в Рио, логова безжалостных бедняков на холмах над городом. Они постоянно напоминали спавшим в роскошных апартаментах богачам о существовании более примитивного, стихийного мира, чем мир денег. И все же именно в Рио мой сон был особенно глубоким.

Дверь дискотеки открылась, и в ночь вырвалась музыка со снопом пульсирующего света. Двое мужчин, на первый взгляд официанты-испанцы в свой заслуженный выходной, попятились от полосы подступающего света в тень, словно не желая попадаться на глаза молодой паре, бросившейся к своему автомобилю. Они замерли возле клумбы, будто им не терпелось помочиться прямо на канны, глубоко засунув руки в карманы пиджаков-бушлатов, подтанцовывая в безостановочном куик-степе. Я, наконец, сообразил, что это торговцы наркотиками, поджидающие клиентов.

 

Терраса перед бассейном была пуста, покрытая легкой зыбью вода замирала на ночь. Я принес свои чемоданы к дверям лифта, на котором передо мной кто-то поднялся на третий этаж. В коридоре, который вел в квартиру Фрэнка, располагалось два кабинета администрации и клубная библиотека. Оба кабинета были на замке. Никто, даже в Эстрелья-де-Мар, не мог прийти в библиотеку после полуночи. Я подождал лифта, вышел на третьем этаже и посмотрел сквозь стеклянные двери библиотеки на полки забытых бестселлеров и стойки с экземплярами «Уолл-стрит джорнал» и «Файненшл таймс».

Перед входом в квартиру Фрэнка лежал ковер с глубоким ворсом, вычищенный нынче утром пылесосом. На нем виднелись отпечатки подошв. Когда я открывал дверь, мне показалось, что где-то позади ванной мелькнул проблеск света, тусклое сияние выключаемой лампочки. Возможно, это был луч маяка Марбельи, периодически пробегающий по полуострову и вспыхивающий над крышами вилл Эстрелья-де-Мар. Внеся чемоданы, я плотно закрыл за собой дверь и запер ее на ключ. Лунный свет окутывал мебель, словно чехлы. В воздухе ощущался слабый, почти дамский, запах какого-то лосьона после бритья, – похожий аромат предпочитал Дэвид Хеннесси.

Я прошел в столовую, прислушиваясь к звуку собственных шагов, который неотступно следовал за мной по паркетному полу. На серванте черного дерева, который очень нравился матери и который Фрэнк перевез в Испанию, стояли графины с виски. В темноте я ощупал их хрустальные горлышки. Одна пробка была вынута, внутренний ободок горлышка еще не успел высохнуть. Облизнув палец, я ощутил сладковатый вкус оркнейского солода и попытался прислушаться к тишине квартиры.

Горничная привела в порядок спальню и застелила постель, словно приготовила ее для Фрэнка. Увлекшись размышлениями о Фрэнке, она, видимо, прилегла на его постель и положила голову на его подушку, задумчиво глядя в потолок.

Я опустил чемоданы на пол, поправил подушку, а потом направился в ванную. Шаря по стене в поисках выключателя, я по ошибке открыл медицинский шкафчик. В зеркале возник силуэт человека, который появился с балкона и за моей спиной проскользнул в спальню, на миг замешкавшись, прежде чем юркнуть в гостиную.

– Хеннесси?… – Устав от этой игры в прятки, я вышел из ванной комнаты и почти на ощупь двинулся к постели.– Включите свет, старина. Так будет удобнее валять дурака.

Вторгшийся в спальню человек наткнулся на чемодан, не удержался на ногах и рухнул на кровать. Вверх взметнулся подол юбки, и в лунном свете блеснули женские бедра. Собранные в пучок густые черные волосы рассыпались по подушке, спальню наполнил запах пота и паники. Я наклонился, схватил женщину за плечи и попытался поднять ее на ноги, но тут твердый кулак больно ударил меня в солнечное сплетение. У меня перехватило дыхание, я тяжело опустился на кровать, и в это мгновение она бросилась мимо меня к двери. Я рванулся за ней и изловчился схватить ее за бедра и бросить на подушки. Я попытался прижать ее руки к спинке кровати, но она вывернулась и сбила на пол лампу, стоявшую на столике возле кровати.

– Отстань! – Она оттолкнула мои руки, и в свете луча маяка, в очередной раз прочесывавшего полуостров, я увидел волевой подбородок и яростно ощеренные зубы.– Я же тебе говорила, что не буду больше играть в эту игру!

Я отпустил ее и сел на постель, потирая живот. Подняв с пола лампу, я поставил ее на прежнее место, поправил абажур и включил свет.

 

Нападение на балконе

 

– Доктор Гамильтон?

Передо мной стояла на коленях молодая докторша-психиатр, которая появилась на похоронах шведки в компании Хеннесси и Бобби Кроуфорда. Ее волосы растрепанной гривой спадали на растерзанную блузку. Она явно не ожидала увидеть меня и была напугана. Казалось, у нее слегка разбегаются глаза, словно она пыталась охватить взглядом сразу все четыре стены комнаты, а заодно меня на кровати. Она быстро пришла в себя, плотно сжала губы и уставилась на меня, как загнанная в угол пума.

– Доктор, я сожалею…– Я протянул руку, чтобы помочь ей подняться.– Похоже, я поранил вас.

– Оставьте меня. Просто держитесь от меня подальше и перестаньте так тяжело дышать. Постарайтесь делать не частые, а более глубокие вдохи.

Я хотел было помочь ей подняться, но она жестом отстранила меня, потом встала и пригладила юбку на бедрах. Взглянув на синяки на коленях, она недовольно нахмурилась и поддала ногой чемодан, о который запнулась.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.