Сделай Сам Свою Работу на 5

Происшествие на автомобильной стоянке 1 глава

Джеймс Грэм Боллард

Кокаиновые ночи

 

 

OCR by Ustas; Spellcheck by Marina_Ch; Readcheck by Paco

«Баллард Дж. Г. Кокаиновые ночи»: Эксмо; М.; 2005

ISBN 5‑699‑10320‑1

 

Аннотация

 

Чарльз Прентис, популярный автор книг о путешествиях, вынужден отложить поездку в очередную экзотическую страну и срочно лететь на испанское Средиземноморье – вызволять из тюрьмы своего брата, управляющего спортивным клубом в курортном местечке Эстрелья‑де‑Мар. Но по приезде оказывается, что Фрэнка Прентиса обвиняют не в даче взятки, не в неуплате налогов, а в жестоком убийстве пяти человек; и что самое странное – он своей вины не отрицает. Горя желанием докопаться до истины, Чарльз погружается в лабиринт лжи и недомолвок, мелкой преступности и отпускных пороков, шизофрении и конспирологии…

 

Джеймс Грэм Боллард

Кокаиновые ночи

 

Границы и жертвы

 

Пересечение границ – моя профессия. Эти полосы ничейной земли между контрольно‑пропускными пунктами каждый раз обещают так много: новую жизнь, новые ароматы и новые впечатления. Но в то же время они вызывают у меня смутное чувство тревоги, побороть которое я не в силах. Когда таможенники досматривают чемоданы, мне кажется, будто они пытаются распаковать мое сознание, найти в моих мечтах и памяти что‑то запрещенное к провозу. Но в ощущении, что меня принудительно обнажают, есть какое‑то особое удовольствие, которое, по‑видимому, и сделало меня профессиональным туристом. Хотя я и зарабатываю на жизнь тем, что пишу книги о путешествиях, все же приходится признать, что это занятие – нечто вроде маскарада. Мой настоящий багаж редко бывает заперт, и замки его всегда готовы с легкостью отщелкнуться.

Гибралтар не стал исключением, хотя на этот раз испытываемое мной чувство вины имело под собой реальную почву. Утренним рейсом из Хитроу я впервые в жизни прибыл на военный аэродром этого последнего аванпоста Британской империи. Меня никогда не тянуло в Гибралтар из‑за свойственной ему атмосферы провинциальной Англии, давным‑давно забытой на солнцепеке. Однако глаза и уши репортера вскоре сделали свое дело, и за какой‑то час я обошел все его узкие улочки со старомодными чайными‑кондитерскими, магазинами фотоаппаратуры и полисменами – карикатурными лондонскими бобби. Гибралтар, как и Коста‑дель‑Соль [1], совсем не в моем вкусе. Я больше люблю дальние рейсы в Джакарту и Папеэте, потому что за долгие часы полета, с едой, напитками, безупречным сервисом и вышколенными стюардессами, вдруг, как прежде, начинаешь ощущать, что впереди – настоящая цель, и лелеешь бессмертную иллюзию воздушного путешествия. Именно иллюзию, ведь на самом деле мы сидим в крохотном кинотеатре и смотрим фильм, кадры которого так же расплывчаты, как наши надежды обнаружить там, куда мы летим, что‑то новое. Мы прилетаем в аэропорт, как две капли воды похожий на тот, из которого только что улетали, с такими же агентствами по аренде автомобилей и такими же номерами в отелях с телеканалами «только для взрослых» и неизменно пахнущими освежителем воздуха ванными – этими боковыми приделами мировой религии под названием «массовый туризм», которую с таким воодушевлением готовы исповедовать миряне. Такие же скучающие официантки поджидают вас в вестибюлях ресторанов и начинают хихикать, раскладывая пасьянс вашими кредитными карточками. Их спокойные взгляды с неослабным вниманием изучают морщины смертельной усталости на наших лицах, – следствие не возраста и не апатии, а совсем иных причин.



Однако вскоре Гибралтар удивил меня. Этот пограничный городишко с бывшей военно‑морской базой, то ли Макао, то ли Хуарес, решил сполна насладиться уходящим двадцатым столетием. На первый взгляд, он напоминал морской курорт, вывезенный из какой‑нибудь каменистой бухты Корнуолла и прилепленный к воротному столбу Средиземноморья, но его настоящий бизнес явно не имеет ничего общего с миром, порядком и законом великой морской державы.

Мне показалось, что основным видом деятельности в Гибралтаре, как и в любом другом пограничном городе, была контрабанда. Подсчитав количество магазинов, набитых уцененными видеомагнитофонами, и разглядев таблички полукриминальных банков, сверкавшие в темных дверных проемах, я понял, что экономика и гражданская гордость этого геополитического реликта зиждились на обкрадывании испанского государства, отмывании денег и контрабанде не облагаемых пошлинами парфюмерных и фармацевтических товаров.

Скала оказалась гораздо больше, чем я себе представлял, и напоминала непристойно воздетый под самым носом у Испании большой палец – так в здешних краях издеваются над рогоносцем. Бары с откровенно сексуальной атмосферой привлекали взгляды, как и роскошные катера, покачивавшиеся на волнах в гавани, пока их мощные моторы охлаждались после скоростного ночного рейда в Марокко и обратно. Глядя на пришвартованный флот, я невольно вспомнил о брате Фрэнке и о семейном кризисе, который привел меня в Испанию. Если магистрат Марбельи не оправдает Фрэнка, но согласится освободить его под залог, одно из этих летающих по волнам судов сможет спасти его от средневековых колодок испанской правоохранительной системы. Во второй половине дня я должен был встретиться с Фрэнком и его адвокатом в Марбелье, до которой всего сорок минут езды по побережью. Но когда я собрался сесть за руль автомобиля, взятого напрокат на стоянке неподалеку от аэропорта, моему взору предстала бесконечная пробка, заблокировавшая пограничный переезд. Сотни машин и автобусов, окутанных желтоватой дымкой выхлопных газов, стояли в очереди к пропускному пункту. Девочки‑подростки приставали к испанским солдатам с жалобами, а их бабушки бойко покрикивали на тех же солдат. Абсолютно не реагируя на нетерпеливый гомон автомобильных гудков, пограничная жандармерия проверяла каждый винт и каждую заклепку, назойливо обыскивая чемоданы и картонные коробки из супермаркетов, заглядывала под капоты и ощупывала крепления запасных колес.

– Мне необходимо быть в Марбелье в пять часов, – сказал я менеджеру прокатной конторы, который взирал на эти притормозившие транспортные средства с безмятежностью человека, уже сдавшего напрокат свой последний автомобиль перед выходом на пенсию.– Но, кажется, эта пробка там навечно.

– Не волнуйтесь, мистер Прентис. Она может рассосаться в любой момент, как только пограничникам надоест.

– Все эти правила…– покачал я головой, просматривая договор на аренду машины.– Запасные лампочки, аптечка, огнетушитель… Этот «рено» оборудован лучше самолета, на котором я прилетел.

– Это все Кадис. Новый губернатор просто помешался на Ла‑Линиа [2]. Но его планы по стимулированию трудовой деятельности не пользуются особой популярностью у местных жителей.

– Да уж, не повезло. Что же, здесь сплошная безработица?

– Не совсем. На самом деле работы хватает, но вся она… довольно сомнительная.

– Контрабанда? Немного сигарет и видеокамер?

– Не так уж немного. На Ла‑Линиа счастливы абсолютно все. Здешние обитатели очень надеются, что Гибралтар навсегда останется британским владением.

 

Я снова подумал о Фрэнке, который оставался британским подданным, но сидел в камере испанской тюрьмы. Встав в хвост очереди ожидавших досмотра автомобилей, я вспоминал наше детство в Саудовской Аравии двадцать лет назад, тамошние неожиданные проверки на дорогах, которые проводились религиозной полицией за неделю до Рождества. От ее хищных взглядов не ускользала не только ничтожная капля заготовленного к празднику алкоголя, но даже клочок оберточной бумаги со зловещей эмблемой остролиста, плюща и дров в ореоле пламени. Пока отец с его характерным профессорским сарказмом, всегда выводившим из себя нашу нервную мать, спорил с полицией по‑арабски, Фрэнк и я пугливо ежились на заднем сиденье отцовского «шевроле», стискивая коробки с наборами игрушечной железной дороги, завернутыми в бумагу всего за несколько минут до того, как мы их распаковали.

Что‑что, а контрабанду мы освоили в очень раннем возрасте. Старшеклассники английской школы в Эр‑Рияде любили обсуждать интригующий мир запретного секса, тайной торговли пиратским видео и наркотиками. Уже потом, когда мы вернулись в Англию после смерти матери, я осознал, что эти маленькие заговоры позволяли британцам держаться вместе и давали им ощущение некоторой общности. Без посреднической деятельности и контрабандных поездок наша мать утратила бы зыбкую опору в этом мире задолго до того трагического дня, когда она забралась на крышу Британского Института и совершила непродолжительный перелет в единственную безопасную обитель, какую смогла для себя найти.

Наконец пробка стала рассасываться, машины одна за другой со скрежетом срывались с места. Но заляпанный грязью фургон впереди меня пограничная жандармерия все никак не пропускала. Солдат открыл задние двери и принялся рыться в картонных коробках, набитых пластмассовыми куклами. Его руки медленно и неуклюже вертели розовые голенькие тельца, на него взирали сотни голубых глаз, то широко открывавшихся, то снова захлопывавшихся.

Выведенный из себя этой задержкой, я испытал искушение объехать фургон. Позади меня за рулем «мерседеса» с откидным верхом сидела красивая испанка, подкрашивавшая губной помадой выразительный рот, явно предназначенный не для приема пищи. Ее ленивая сексуальная уверенность привлекала, и я улыбнулся, когда она, словно томная любовница, намазала на палец тушь и легонько провела им по ресницам. Кем же она была: кассиршей из ночного клуба, содержанкой какого‑нибудь магната или местной проституткой, возвращающейся на Ла‑Линиа со свежим запасом презервативов и непристойных игрушек?

Она заметила, что я наблюдаю за ней в зеркале заднего вида, и резко опустила козырек от солнца, завершив неначатую историю. Вывернув руль, чтобы объехать мою машину, она ударила по газам и, только проскользнув под знак, запрещающий въезд, хищно улыбнулась мне.

Я завел машину и хотел было последовать за ней, как солдат, перебиравший пластмассовых кукол, повернулся ко мне и рявкнул:

Acceso prohibido! [3]

Он оперся о лобовое стекло моей машины, запачкав его потной рукой, и отдал честь молодой женщине, которая свернула на парковку для полицейских машин возле здания контрольно‑пропускного пункта. Посмотрев на меня сверху вниз, он удовлетворенно кивнул, явно уверенный в том, что застукал распутного туриста, который приставал к жене его командира. С угрюмым видом он полистал мой паспорт с солидным набором разнообразных печатей и виз из самых далеких уголков земного шара. Каждое пересечение границы – это уникальная операция, которая рассеивает чары любой другой.

Я ждал, что он прикажет мне выйти из машины и тщательно обыщет, а потом займется разборкой «рено», и все внутренности машины будут разложены на обочине дороги согласно ведомости по комплектации от завода‑изготовителя. Но он потерял ко мне всякий интерес, поскольку его наметанный глаз приметил туристический автобус, набитый марокканскими сезонными рабочими, которые приплыли на пароме из Танжера. Он перестал обыскивать фургон, бросив раскрытые коробки с куклами, и направился к стоически державшимся арабам, всем своим видом демонстрируя грозную силу и непоколебимое достоинство Родриго Диаса [4], одним взглядом повергшего в трепет мавров в битве при Валенсии.

Я поехал за фургоном, который наконец тронулся с места и стал набирать скорость, стремясь быстрее миновать Ла‑Линеа. Задние двери его так никто и не закрыл, они то захлопывались, то распахивались, и куклы танцевали, подпрыгивая и болтая в воздухе ногами. На меня короткая стычка с полицией при пересечении границы произвела такое же обескураживающее впечатление. Я представлял себе, как сейчас Фрэнк сидит в камере перед следователем, и тот сверлит его таким же обвиняющим взглядом, не допуская даже мысли о том, что Фрэнк невиновен. Я был невинным в буквальном смысле слова путешественником, не отягощенным какой‑либо контрабандой, кроме мечты любым способом перевезти своего брата через испанскую границу. И все же я чувствовал себя неловко, как беглец, отпущенный под честное слово, и понимал, как бы Фрэнк отреагировал на сфабрикованные обвинения, приведшие к его аресту в клубе «Наутико» в Эстрелья‑де‑Мар [5]. Я не сомневался в его невиновности и подозревал, что обвинение подтасовано по приказу какого‑нибудь коррумпированного полицейского начальника, безуспешно пытавшегося получить от моего брата взятку.

Я свернул с восточной окраины Ла‑Линеа на прибрежную дорогу, ведущую в Сотогранде, сгорая от нетерпения увидеть Фрэнка и заверить его, что все обойдется. Звонок Дэвида Хеннесси, отставного страхового агента концерна Ллойд, который был теперь казначеем клуба «Наутико», застал меня в моей барбиканской квартире вчера вечером. Хеннесси говорил взволнованно и бестолково, словно перебрал солнца и сангрии, и не внушал особого доверия.

– Плохо дело… Фрэнк сказал, чтобы я вас не беспокоил, но я решил, что надо позвонить.

– Слава богу, что позвонили. Он на самом деле арестован? Вы обращались к британскому консулу в Марбелье?

– Обращались, но в Малаге. Консула обо всем проинформировали. Дело вашего брата очень серьезное, странно, что вы о нем не читали.

– Я был за границей, поэтому несколько недель не видел ни одной британской газеты. В Лхасе, знаете ли, спрос на новости из Коста‑дель‑Соль невелик.

– Осмелюсь сказать, репортеры с Флит‑стрит заполонили клуб. Знаете, нам пришлось даже бар закрыть.

– Да причем тут бар! – попытался я перехватить инициативу в разговоре.– Фрэнк в порядке? Где его держат?

– У него все в порядке. В целом он держится хорошо, очень спокоен, хотя это вполне понятно… Ему о многом надо подумать.

– Но в чем его обвиняют? Мистер Хеннесси?…

– Обвиняют? – Наступила пауза, в трубке послышалось звяканье кубиков льда в стакане.– Да во многом. Испанский прокурор выдвинул целый ряд обвинений. Боюсь, от полиции толку не будет.

– А вы ждете от нее толку? Дело, насколько я понимаю, полностью сфабриковано.

– Все не так просто… Надо разбираться на месте. Думаю, вы должны приехать сюда как можно быстрее.

Хеннесси виртуозно темнил, скорее всего для того, чтобы выгородить клуб «Наутико», один из элитных спорткомплексов на Коста‑дель‑Соль, процветание которого, несомненно, зависело от регулярных взяток местной полиции. Я вполне мог себе представить, как Фрэнк в свойственной ему ироничной манере забыл положить пухлый конверт в нужные руки, потому что ему было любопытно, что же из этого получится, или как упустил случай предложить свои лучшие апартаменты какому‑нибудь заезжему полицейскому начальнику.

Неправильная парковка, нарушения строительных норм, незаконно построенный плавательный бассейн, может быть, невинная покупка у какого‑нибудь изворотливого дилера краденого «рейнджровера» – за такие провинности его, конечно, могли арестовать. Я гнал машину по скоростной трассе в Сотогранде, а ленивое море с плеском накатывало волны на пустынные песчаные пляжи цвета шоколада. Вдоль дороги тянулись невзрачные садовые участки, машинно‑тракторные станции и строящиеся виллы. Я проехал мимо недостроенного аквапарка, искусственные озера которого были похожи на лунные кратеры. Закрытый ночной клуб на искусственном холме своей куполообразной крышей напоминал небольшую обсерваторию.

Горы отодвинулись от моря, и теперь держались примерно в миле от береговой линии. Вблизи Сотогранде участки для игры в гольф стали множиться, подобно метастазам какого‑то гипертрофированного травянистого рака. Белостенные андалусийские пуэбло [6]возвышались над зелеными лужайками и судоходными каналами; поселения, похожие на укрепленные замки, казалось, охраняли свои пастбища, но на самом деле эти миниатюрные усадьбы были комплексами вилл, построенными на деньги швейцарских и немецких спекулянтов недвижимостью, зимними домиками не местных пастухов, а разбогатевших рекламных агентов из Дюссельдорфа и директоров телеканалов из Цюриха.

Вдоль большинства курортных побережий Средиземноморья горы спускаются к морю, как на Лазурном берегу или на Лигурийской Ривьере близ Генуи, поэтому туристские города гнездятся в укромных бухтах. Но на Коста‑дель‑Соль не сыскать даже следов живописных пейзажей и архитектурных красот. Сотогранде был городом без центра и окраин и напоминал зону рассредоточения плавательных бассейнов и площадок для гольфа. В трех милях к востоку от него я проехал мимо роскошного многоквартирного дома, стоявшего над поросшим кустарником изгибом прибрежной дороги. Его псевдоримские колонны и белые портики были явно привезены из Лас‑Вегаса с распродажи имущества какого‑нибудь отеля: это в двадцатые годы разобранные испанские монастыри и сардинские аббатства перевозили во Флориду и Калифорнию, а теперь, смотри‑ка, все наоборот…

Эстепонская дорога проходила вдоль частной взлетно‑посадочной полосы у импозантной виллы с позолоченными флеронами, напоминавшими зубчатую стену волшебного замка. Их тени опоясывали белую крышу‑луковку, примету вторжения новой арабской архитектуры, ничем не обязанной Магрибу, расположенному по другую сторону Гибралтарского пролива. Это мерцание меди скорее напоминало роскошь затерянных в пустыне королевств Персидского залива, преломленных в кривых зеркалах голливудских студий, и я вдруг вспомнил холл одной нефтяной компании в Дубай, где месяц назад приударял за хорошенькой француженкой‑геологом, очерк о которой готовил для «Экспресс».

– Архитектура публичных домов? – спросила она, когда я, сидя за ланчем в кафе на крыше, рассказал ей о своих давних планах написать книгу.– Неплохая мысль. Наверное, вам это придется по вкусу.– Она обвела рукой ошеломляющую своим великолепием панораму.– Все это к вашим услугам, Чарльз. Автозаправки, которые маскируются под кафедральные соборы…

 

Мог ли Фрэнк, при всей своей совестливости и педантичной честности, сознательно преступить законы Коста‑дель‑Соль, расплывчатые и казуистические, как брошюра торговца недвижимостью? Я приближался к окраинам Марбельи, проехал мимо копии Белого Дома, изготовленной по заказу короля Сауда, крупнее натуральной величины, и апартаментов Пуэрто‑Бануса в стиле пещеры Аладдина. Ощущение нереальности витало по обеим сторонам дороги, маня неосторожных как магнитом. Но Фрэнк всегда был слишком разборчив, слишком увлечен собственными слабостями, чтобы решиться на какой‑то серьезный проступок. Я вспоминал период безудержной клептомании, которая охватила его, как только мы вернулись в Англию. Мы плелись за нашей теткой по супермаркетам Брайтона, а в его карманах исчезали штопоры и банки с анчоусами. Скорбящий отец, занявший в то время профессорское кресло в Суссекском университете, был слишком рассеян, чтобы думать о Фрэнке, и эти мелкие кражи заставили меня взять на себя заботу о брате. Я был единственным, кого действительно беспокоило состояние этого оцепеневшего девятилетнего мальчишки, хотя иногда эта забота ограничивалась тем, что я просто ругал его.

К счастью, Фрэнк вскоре перерос этот детский невроз. В школе он стал неплохим теннисистом с хорошим кистевым ударом и отказался от академической карьеры, которую ему прочил отец, ради изучения гостиничного менеджмента. Проработав три года помощником менеджера восстановленного отеля в стиле «ар‑деко» [7]на юге Майами‑Бич, он вернулся в Европу и возглавил клуб «Наутико» в Эстрелья‑де‑Мар – курортном местечке на полуострове в двадцати милях к востоку от Марбельи. Каждый раз, когда мы встречались в Лондоне, я не упускал случая пройтись по поводу этой добровольной ссылки в странный мир арабских принцев, отставных гангстеров и европейского отребья.

– Фрэнк, из всех доступных тебе мест ты выбрал Коста‑дель‑Соль! – говорил я.– Эстрелья‑де‑Мар? Не могу даже представить себе…

Фрэнк всегда дружелюбно отвечал:

– Ты попал в самую точку, Чарльз. На самом деле этого местечка как бы не существует. Поэтому я и полюбил его. Я искал его всю жизнь. Эстрелья‑де‑Мар не существует нигде.

И вот теперь это «нигде» до него добралось.

 

Когда я приехал в отель Лос‑Монтероса в десяти минутах езды вдоль побережья от Марбельи, меня уже ждало сообщение. Сеньор Данвила, адвокат Фрэнка, позвонил из магистрата, упомянув о «неожиданном развитии событий», и просил встретиться с ним как можно скорее. Чересчур вежливое обхождение менеджера отеля, отводившие глаза консьерж и портье – все ясно говорило о том, что, каким бы ни было это развитие событий, его явно все ожидали. Даже теннисисты, возвращавшиеся с кортов, и купальщики в махровых халатах, направлявшиеся к бассейнам, уступали мне дорогу, словно уверенные в том, что я непременно разделю судьбу брата.

Когда я вернулся в вестибюль, приняв душ и переодевшись, консьерж уже вызвал для меня такси.

– Мистер Прентис, это будет проще, чем ехать на автомобиле. В Марбелье плохо с парковкой, а у вас и без того достаточно проблем.

– Вы что‑нибудь слышали об этом деле? – спросил я.– Вы разговаривали с адвокатом моего брата?

– Конечно, нет, сэр. Кое‑какие сообщения были в местной прессе… Несколько телевизионных репортажей.

Он, похоже, готов был сам вывести меня на улицу к ожидавшему такси. Я пробежал взглядом заголовки на газетном стенде возле его конторки.

– Что же там произошло? Никто, похоже, толком не знает.

– Ничего конкретного, мистер Прентис.

Консьерж поправлял разложенные журналы, пытаясь скрыть от моего взгляда любое издание, проливающее свет на историю о том, как Фрэнк попал в тюрьму.

– Лучше вам побыстрее поехать туда, – сказал он.– В Марбелье вам все станет ясно…

 

Сеньор Данвила ждал меня в вестибюле суда магистрата. Высокий, немного сутулый человек лет шестидесяти, с двумя портфелями, которые он без конца перекладывал из одной руки в другую. Он напоминал растерянного школьного учителя, у которого разбушевался класс. Адвокат поприветствовал меня с явным облегчением и задержал мою руку так, словно хотел удостовериться, что и я теперь часть того запутанного мира, в котором он пребывает по вине Фрэнка. Мне понравились озабоченность и деловитость адвоката, но он явно думал о чем‑то постороннем, и я уже спрашивал себя, почему Дэвид Хеннесси нанял именно его.

– Мистер Прентис, я весьма благодарен вам за приезд. К сожалению, теперь все стало более… неопределенным. Если бы я мог объяснить…

– А где Фрэнк? Я хотел бы увидеть его. И надо организовать освобождение под залог. Со своей стороны могу обеспечить любые гарантии, каких потребует суд. Сеньор Данвила?…

С некоторым усилием адвокат оторвал взгляд от какой‑то черты моего лица, которая то ли смущала его, то ли казалась эхом одного из самых загадочных выражений лица Фрэнка. Увидев группу испанских фотографов на ступенях зала суда, он отвел меня в сторону.

– Ваш брат сейчас здесь, а вечером его повезут обратно в тюрьму Сарсуэлья в Малаге. Следствие еще не закончено. Боюсь, что при нынешних обстоятельствах о залоге не может быть и речи.

– Какие обстоятельства? Я хочу видеть Фрэнка сейчас же. Суды испанских магистратов наверняка освобождают людей под залог?

– Но не в таком деле,– промямлил сеньор Данвила, перекладывая портфели из руки в руку в бесконечном стремлении понять, какой из них тяжелее.– Вы увидитесь со своим братом через час, может быть, раньше. Я говорил с инспектором по фамилии Кабрера. Он все равно захочет кое о чем вас расспросить, но в этом нет ничего страшного.

– Рад слышать. А теперь скажите, в чем будут обвинять Фрэнка?

– Ему уже предъявили обвинение,– сказал сеньор Данвила, пристально глядя мне в глаза.– Трагическая история, мистер Прентис, хуже некуда.

– В чем его обвиняют? В нарушении валютных операций, в неуплате налогов?…

– Все гораздо серьезнее. Несколько жертв…

Неожиданно лицо сеньора Данвилы предстало передо мной в каком‑то резком фокусе, его глаза будто надвинулись на меня сквозь глубокие пруды его мощных, с толстыми линзами очков. Я заметил, что сегодня утром он побрился небрежно, видимо, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы надлежащим образом подровнять растрепанные усы.

– Жертв?…

Я решил, что на какой‑нибудь злополучной местной дороге произошел несчастный случай и Фрэнк оказался повинен в смерти нескольких испанских детей.

– Дорожно‑транспортное происшествие? Много погибло людей?

– Пятеро.– Губы сеньора Данвилы шевелились так, словно подсчет общего числа трупов не укладывался ни в какие доступные человеку возможности математических вычислений.– Это не было дорожно‑транспортным происшествием.

– Так что же? Как они погибли?

– Они были убиты, мистер Прентис– Адвокат излагал суть дела, полностью отделяя себя от смысла произносимых слов.– Преднамеренное убийство пяти человек. В их смерти обвинен ваш брат.

– Но ведь это невозможно…

Я отвернулся и уставился на фотографов, споривших между собой около входа в зал суда. Несмотря на серьезное выражение лица сеньора Данвилы, я вдруг почувствовал какое‑то облегчение: была допущена нелепая ошибка. Плохо поработало следствие и судебная экспертиза, убедившие в виновности Фрэнка и этого нервозного адвоката, и неповоротливую местную полицию, и некомпетентных судей магистрата Коста‑дель‑Соль, условные рефлексы которых притупились за годы трудного противостояния пьяным британским туристам.

– Сеньор Данвила, вы сказали, что мой брат убил пятерых человек. Ради всего святого, каким образом?

– Он поджег их дом две недели назад. Это был преднамеренный поджог. У суда магистрата и у полиции нет в этом никаких сомнений.

– А должны были бы появиться.

Я рассмеялся про себя, абсолютно уверенный, что эта абсурдная ошибка вскоре будет исправлена.

– Где произошли эти убийства?

– В Эстрелья‑де‑Мар. На вилле Холлингеров.

– И кто там погиб?

– Мистер Холлингер, его жена и их племянница. А также молоденькая горничная и секретарь.

– Это какое‑то безумие.

Я придержал портфели, не давая ему снова приступить к взвешиванию.

– Зачем Фрэнку хотеть их смерти? Дайте мне повидаться с ним. Он станет все отрицать.

– Нет, мистер Прентис.

Сеньор Данвила отодвинулся от меня на шаг. Вердикт суда был для него уже совершенно ясен.

– Ваш брат не опровергает обвинения. Он признал себя виновным в убийстве всех пятерых. Я повторяю, мистер Прентис: виновным.

 

Пожар в доме Холлингеров

 

– Чарльз? Данвила говорил, что ты приехал. Это здорово. Я знал, что обязательно тебя увижу.

Когда я вошел в комнату для свиданий, Фрэнк поднялся со стула. Он казался стройнее и старше, чем я его помнил, а яркий флуоресцентный свет придавал его коже матовый блеск. Он все заглядывал мне через плечо, словно ожидая увидеть там кого‑то, потом опустил глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Фрэнк… Ты как?

Я наклонился над столом, чтобы пожать ему руку, но полицейский, который стоял почти рядом с нами, предостерегающе вскинул руку, точно резким движением включив турникет.

– Данвила объяснил мне, что произошло, в общих чертах. Это какое‑то безумное недоразумение. Жаль, что я не был в суде.

– Но теперь ты здесь. Только это и важно.

Фрэнк положил локти на стол, пытаясь скрыть от меня свою усталость.

– Как ты долетел?

– Самолет опоздал. У авиакомпаний свое ощущение времени, они отстают на два часа от всего мира. В Гибралтаре я взял машину напрокат. Фрэнк, у тебя такой вид…

– Со мной все нормально.

Он с трудом взял себя в руки и даже ухитрился изобразить на лице некое подобие улыбки.

– Ну и как тебе понравился Гиб?

– Я там пробыл всего несколько минут. Довольно необычное местечко, но это побережье еще более странное.

– Надо было приехать сюда несколько лет назад. Тебе было бы о чем написать.

– Мне есть о чем писать, Фрэнк…

– Здесь интересно, Чарльз…

Фрэнк наклонился и заговорил быстро, не слыша самого себя, стремясь во что бы то ни стало увести нашу беседу в сторону.

– Тебе надо пожить здесь некоторое время. Это будущее Европы. Скоро везде будет так же.

– Надеюсь, что нет. Послушай, я уже разговаривал с Данвилой. Он пытается добиться аннулирования результатов предварительного слушания. Я не очень понял все эти юридические штучки, но есть вероятность провести новое слушание, когда ты изменишь свои показания. Ты расскажешь о каких‑нибудь смягчающих обстоятельствах: от горя у тебя помутился рассудок или ты не понимал, что говорил переводчик… По крайней мере, будет хоть какая‑нибудь зацепка.

– Данвила… да…

Фрэнк повертел в руках пачку сигарет.

– …Приятный человек. Кажется, он потрясен. Да и ты тоже.

На лице у него вновь заиграла дружеская, но хитроватая улыбка, он откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, уверенный теперь, что сможет выдержать мое присутствие, словно мы снова играем все те же знакомые с детства роли: он – сбившаяся с праведного пути творческая личность с бурным воображением, а я – лишь невозмутимый и туповатый старший брат, до которого шутки доходят медленно. Для Фрэнка я всегда был чем‑то вроде любимого развлечения.



©2015- 2019 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.