Сделай Сам Свою Работу на 5

Развлекуха с Диком и Джейн





 

Легс Макнил : Два явления породили идею журнала Punk: учитель Джона Хольмстрема в Школе визуального искусства Харви Курцман — карикатурист, создавший журнал Mad, и «Go Girl Crazy!» Dictators.

 

Большой Дик Манитоба : Все время, пока мы писали «Go Girl Crazy!», я не просыхал. Я улегся на пол между двумя унитазами в мужском туалете, потому что пол был кафельный и холодный. Я заснул между двумя унитазами, и они нашли меня там только через несколько часов.

Я всегда был таким: если ты кидал в меня торт, я должен был кинуть в тебя десяток — я должен был превзойти тебя во всем. Я всегда был неуемным.

Вспоминаю, как во время записи «Go Girl Crazy!» я снял со стены огнетушитель, пустил пену — и полностью залил двадцатичетырехдорожечный пульт и почти уничтожил магнитофонную ленту. Я едва не погубил аппаратуру стоимостью в сто тысяч долларов, но каким-то образом дело уладилось. Каким-то чудом. Я чувствовал себя хреново, но потом испытал огромное облегчение, что не все погибло. Но что бы они стали делать? Подали бы на меня иск на миллион долларов? Я не знал, что они сделают.

 

Легс Макнил : До того, как я услышал «Go Girl Crazy!», я не думал, что кто-то видит мир так же, как мы. После того, как мы услышали запись, мы с Джоном и Джедом повторяли, как испорченная пластинка: «Мы должны найти этих ребят! Мы должны познакомиться с ними!» Мне больше всего на свете хотелось познакомиться с Большим Диком Манитобой. Так что мы создали журнал Punk, чтобы иметь возможность потусоваться с Dictators.

Но когда мы начали тусоваться в «CBGB», Dictator’s было невозможно нигде найти.

 

Большой Дик Манитоба : Dictators появились позже ребят, живших в даунтауне и болтавшихся в Манхэттене, хотя мы первые сделали запись. «Go Girl Crazy!» вышел в 1974 году. Но мы были из Бронкса и никогда не чувствовали себя частью общей тусовки. Нас никогда не считали за своих — у меня было чувство, что нас воспринимали как эдаких хулиганов из Бронкса. Грубая деревенщина. Это было неправдой, но возможно, до некоторой степени нам это помогло.

 

Энди Шернофф : После «Go Girl Crazy!» я пал духом, потому что «Эпик» нас выгнала. Я думал: «Эх, это я виноват! Я недостаточно хорош».


Честно говоря, первая запись была не такой, как мне бы хотелось. Я хочу сказать, что песни были нормальные. Был дух, но звук… К этой записи надо было относиться с определенной долей юмора, но ведь ее не планировали как шутку. Хотя получилась она именно такой.

Я не знаю, о чем мы вообще думали. Когда мы начинали Dictators, мы выводили Большого Дика в купальном халате и он пел «Wild Thing». Поскольку публика состояла в основном из наших друзей и знакомых, они просто сходили с ума! А почему бы нет? Он был самый горластый парень из всех, кого они знали, а на сцене он был еще горластее.

 

Большой Дик Манитоба : У меня была репутация разрушителя домов и организатора маниакальных вечеринок. Не понимаю только, почему люди продолжали приглашать меня в гости. Похоже, я был самым горластым, самым шумным и самым неистовым парнем. Однажды мои родители отправились в отпуск во Флориду, и как только они уехали, я обошел все игровые площадки в Бронксе и позвал всех знакомых на большую вечеринку к себе домой.

Мы начали с десяти ящиков пива и сумки с сотней настоящих 714-х квалюйдов. Отличная была штука, «любовное зелье», вызывает сексуальные желания. Тебе хочется сорвать с себя одежду и заорать: «Соси мой хуй!»

Все ели квалюйды и пили — и это была чума. Вспоминаю, что спал с сестрой своего друга, помню двух девушек, лежащих друг с другом в одной кровати, помню кредитки, летящие с двадцать шестого этажа. Вспоминаю два рейда городской службы охраны и один рейд обычной полиции. Помню, как жарил яичницу и ел ее вместе с кусками яичной скорлупы. Не помню как, но к концу вечеринки все драгоценности моих сестры и матери сперли.

Я так обдолбался, что разгуливал в одной красной «ракушке», не считая свастик, нарисованных губной помадой по всему моему телу. Мой друг Клифф очухался совершенно голый, и когда приехали копы, ему пришлось прятаться на лестнице. Мой друг Алекс упал и сломал себе нос, потому что не сообразил, что лицо можно заслонить руками. Вечеринка напоминала картины Феллини и продолжалась всю ночь напролет. С нашего балкона кидались вещами, и к нам опять приходили копы. Ребята написали свинцовым карандашом на стене «Пошли на хуй» и покрыли надпись кремом для бритья, так что потом ее нельзя было счистить.

Следующее утро напоминало фильм о войне: представь, что после пятнадцати минут полной темноты камера показывает восход солнца над полем битвы… Дым рассеивается… И ты видишь разрушения…

От квалюйда я перестал чувствовать собственное тело, и смог простонать Скотту Кемпнеру: «Пойдем, поможешь прибрать…» Но разговаривать я не мог. В течение восьми часов шестеро из нас убирали квартиру и состояние ее улучшилось хотя бы до просто отвратительного. Да, все было настолько плохо. Потом приехали мои родители и обнаружили полный разгром и пропажу драгоценностей, так что это была моя последняя вечеринка в родительском доме. Мне все еще вспоминают это. Моя мать до сих пор говорит: «Твои чертовы друзья! Это все твои друзья!»

 

Джейн Каунти : Я родилась и выросла в Далласе, штат Джорджия, и коротко описать это место можно так: одиннадцать тысяч человек и один светофор. Это была большая деревня, провинциальный южный городок с грязными дорогами, проехать по которым после дождя было невозможно.

Мы принадлежали к методистской церкви, но потом моя мать стала слушать проповеди того парня по радио и ушла в религиозную секту. Это была одна из правоэкстремистских христианских религий, которые гонят о катастрофах, втором пришествии и о том, что все грешники будут брошены в геену огненную.

Так распалась моя семья. Отец завел роман с шестнадцатилетней парикмахершей. Мы даже не могли нормально отпразновать Рождество. Каждое Рождество мой отец приносил в дом елку и говорил: «Наряжайте елку, дети!»

Мы начинали наряжать елку, а мать вбегала в комнату с воплем: «Это дерево — символ Нимрода, ебущего свою мать!» — конечно, она не говорила «ебущего», она говорила: «Нимрода, женящегося на своей матери, чтобы сохранить чистоту вавилонской династии, и эта рождественская елка ВСЕ ЭТО ОЗНАЧАЕТ! Это символ вавилонской династии! оНА ЯЗЫЧЕСКАЯ! ЭТО ОМЕРЗИТЕЛЬНО!»

Мы все орали, она утаскивала елку наружу, а мой папа втаскивал елку назад в дом и говорил: «Наряжайте елку!»

И мы отвечали: «Пожалуйста, мы не хотим наряжать вавилонский символ дьявола!»

Это было ужасно. Я уехала, потому что не могла больше это выносить. Отправилась в Атланту, работала в компании, которая занималась оптикой, и однажды купила книгу Джона Ричи «Город Ночи». Это стало для меня открытием, потому что в Атланте я стала общаться с фриковыми, безумными трансвеститами, которых однажды заметила, гуляя ночью по городу. У них были длинные-длинные волосы, что-то вроде челок, спускающихся до самого пола. Я сказала себе: «Ха, да это настоящие трансвеститы, такие как в «Городе Ночи» Джона Ричи!»

С одним из трансвеститов, мисс Кокс, мы стали хорошими друзьями; она была одной из тех, кто уговорил меня осветлить волосы. Здесь, в Атланте, была действительно большая тусовка трансвеститов. У них были свои клубы, куда я начала ходить. Ты мог ходить в женской одежде, и это было веселым приключением, потому что по закону, если твои волосы касаются ушей, тебя можно арестовать за гомосексуальность.

Нас постоянно преследовали. Меня ни разу не поймали, я хорошо бегала, и мы всегда брали с собой две пары обуви: туфли на высоких каблуках и кроссовки.

Однажды я гуляла по улице с двумя другими трансвеститами. Мы были одеты очень вызывающе: в ботинках на высоком каблуке, в брюках клеш — и тут в нас начали стрелять.

Мы услышали пули — я повернулась к Дэйзи и закричала: «Они в нас стреляют! Они в нас стреляют!»

Эти ебаные деревенские балбесы вылезли из грузовиков и начали в нас стрелять. Они орали все время: «Ты извращенец? Ты мужик? Ты парень или девка?»

В то время даже другие трансвеститы считали меня странной, все из-за того, что я увлекалась рок-н-роллом. Однажды на вечеринке вышли несколько трансвеститов и начали петь песни Supremes. Я сказала: «Я больше не появлюсь ни на одной блядской вечеринке, где любой ебаный трансвестит может выйти на сцену и сделать хуевую имитацию Supremes, и если кто-нибудь сделает так еще раз, я просто на хуй задушу!»

На каждой вечеринке, куда бы ты не пришел, какой-нибудь трансвестит выходил и начинал петь: «Оооо, бэби любит, мой бэби любит…»

Я вышла и спела Дженис Джоплин.

В конце концов я села на автобус до Нью-Йорка и свалила из Атланты.

 

Джимми Живаго : Первый гастрольный концерт, в котором я принимал участие с Уэйном Каунти, был заодно и моим последним концертом с Уэйном. Мы играли в каком-то католическом колледже, бог знает в каком захолустье.

Мне кажется, что никто из группы не знал, что мы играем в католическом колледже, и еще мне кажется, никто в колледже не думал, что Уэйн — трансвестит. Зрители совершенно охренели. Они не понимали, что за хуйня происходит и что им теперь делать.

Мы были бухие в соску, нам все было по хую, потому что мы просто не представляли, что нам что-то угрожает. Но когда Уэйн вытащил статую Христа и начал плеваться куриной кровью, исполняя «Storm the Gates of Heaven», и затем в финале песни разбил эту статую Христа, разразилась буря.

Им хватило выше крыши. Понимаете, там, на сцене, был Уэйн, убивающий их бога. Они пошли на штурм сцены, но Питер Кроули, менеджер Уэйна, выскочил на сцену и разбил бутылку, нет, кажется, он достал пистолет, и все замерли. Я спрятался за пианино, сказав себе: «Ну, вот и все, я покойник».

Нам пришлось уебывать оттуда очень-очень быстро.

 

Скотт Кемпнер : Большой Дик две ночи тусовался в «CBGB», потому что там играл Уэйн Каунти. Ему нравился Уэйн Каунти. Он думал, что Уэйн Каунти действительно забавный. А я ненавидел Уэйна Каунти. Я считал его вульгарным. Мне казалось, что он бесталанный кусок дерьма.

Так или иначе, Большой Дик отправился на шоу. Важной деталью этой истории является то, что взаимодействие между публикой и исполнителем является частью настоящего рок-н-ролла; этот урок мы усвоили у Stooges.

Вроде того, что Уэйн Каунти что-то выкрикивает, и Большой Дик орет что-то в ответ, чтобы завести его, а не чтобы сорвать концерт. Чтобы завести его, чтобы оживить выступление.

 

Джейн Каунти : Когда той ночью Большой Дик Манитоба пришел в «CBGB», у меня не щелкнуло в голове, что он певец группы Dictators. Я видел их в Ковентри, и они мне нравились. Но я не сложил два и два вместе, тем более представьте: сцена, свет, группа, музыка, и во мне четыре «черные красотки».[60]

Все, что я услышал, было «пидор». Это то самое слово, которое выводит меня из себя. Он выбрал именно то слово, от которого я прихожу в ярость. «Пидор!» Да, он знал, что делает.

Понимаете, я из Атланты и привык, что меня преследуют на улицах, что люди стреляют в меня, к такой вот херне. Поэтому моя первая реакция на такие вещи была, знаете ли, схватить что попадется под руку и ударить.

 

Энди Шернофф : Ричард встрял весьма громко и довольно непристойно. Уэйн Каунти схватил стойку микрофона и с размаху ударил Ричарда по плечу. Со стороны Ричарда не было угрожающих действий, не считая словесной агрессии. Уэйн утверждал потом, что была атака, но это не так.

 

Джейн Каунти : Я постоянно слышал: «Трансвестит, ебаный пидор!» Я прокричал что-то в ответ типа: «Тупая ебаная задница!» Поэтому когда я увидел, что он идет к сцене, ну, точнее, к пяти «черным красоткам», и орет «пидор», я ждать не стал.

 

Большой Дик Манитоба : Помнится, у меня не было никаких других намерений, кроме словесной агрессии, я не собирался нападать физически. Но тогда, чтобы добраться в «CBGB» до туалета, приходилось буквально пройти по сцене. Я все еще прикалывался над ним, а он принял какое-то мое движение за угрозу.

 

Джейн Каунти : Сразу после того, как я схватила микрофонную стойку, в голове у меня мелькнуло: «Не попади по голове, не попади по голове, ударь куда-нибудь ниже, так, чтобы просто избавиться от него, только не убей его!»

Слава богу, я так подумала, хотя и закинулась то ли четырьмя, то ли пятью «черными красотками». Поэтому, когда я махнула стойкой, я намеренно направила ее низко, чтобы ударить его по плечу. Я могла запросто убить его, если бы попала по голове. О боже, даже думать об этом не хочу!

Вначале он упал между столов, а потом прыгнул обратно на сцену и схватил меня. Мы покатились по сцене. Я пыталась избавиться от него, сбрасывала его с себя, а он меня не отпускал. Это было ужасно! Все были потрясены. Дэвид Йохансен стоял на сцене с левой стороны и не мог поверить в то, что происходит. Я была по уши в крови, я была совершенно не в себе. Да, совершенно не в себе.

 

Боб Груэн : В «CBGB» я стоял сзади, народ волновался, мы не знали, что происходит, было видно только, что в зале царит хаос. Было похоже на бой — люди кричали и шумели. Следующее, что я увидел, — они выволокли наружу Большого Дика Манитобу, в буквальном смысле: его волокли двое парней, он почти висел между ними, и с его головы капала кровь. Они выволокли его за дверь, Уэйн поднялся на сцену и сказал: «Хотите, чтобы я ушел, или вы хотите рок-н-ролл?»

Все начали кричать: «Рок-н-ролл! Давай, Уэйн! Продолжай шоу!» Уэйн продолжил концерт и довел его до конца.

 

Джейн Каунти : Я была забрызгана его кровью с головы до пяток, покрыта его кровью, и следующая песня была «Rock Me Jesus, Roll Me Lord, Wash Me in the Blood of Rock and Roll».

И все мои друзья стояли и кричали: «Прикончи его, прикончи его, парень, прикончи его!» Они стояли и кричали «Прикончи его!», и большие пальцы их поднятых рук указывали вниз.

 

Энди Шернофф : Я отвез Ричарда в отделение экстренной помощи больницы святого Винсента.

 

Скотт Кемпнер : Уэйн сломал Большому Дику ключицу. Если бы удар пришелся по голове, Большой Дик был бы трупом, а расстояние между головой и ключицей не слишком велико, учитывая, что удар был нанесен с размаху и такой длинной штуковиной. По-моему, Уэйн так и не заплатил за это. Он до сих пор в колоссальном долгу перед Ричардом.

Мы отправились на охоту за Уэйном Каунти и его менеджером и каждым, кто решил бы встать на их сторону, — но не смогли их найти. Уэйн спрятался, как маленький ебаный заяц. Потом пришло отрезвление, и мы позволили отговорить себя от идеи отмудохать Уэйна Каунти.

 

Джейн Каунти : Я слышала, что Dictators за мной охотятся. Я работала диджеем у «Макса», поэтому покрасила волосы в черный цвет и прилепила фальшивые усы. Однажды ночью я пришла на работу, и слышала, как люди говорили: «Смотри, как тот тип похож на Уэйна!»

На следующую ночь пришли полицейские. Они задержали меня и посадили в камеру с восхитительным трансвеститом с офигенно накрашенными бровями. Сама я была не в женской одежде, но они меня все равно раскусили. Хотя у меня не были накрашены брови, волосы были черные крашеные, и я успела снять фальшивые усы. Все равно я выглядела странно. Копы спросили меня: «Хочешь, мы посадим тебя в особую камеру?» Потому что бандиты в обезьяннике говорили: «Эй, посмотри на себя, ты, пидор!»

Поэтому меня поместили вместе с красавчиком-трансвеститом в отдельную камеру, чтобы защитить от тех, кто хотел нас избить. Я хочу сказать, откуда мне было знать, что Большой Дик Манитоба — не такой, как те урелы? Я думала, что он хочет убить пидора, извращенца, трансвестита, понимаете?

 

Терри Орк : Все знают, что в мире нет более порочных и агрессивных гомосексуалистов, чем трансвеститы. Побить человека — для них не проблема. Все они сильные — если мужик одевается в женское платье, он должен быть сильным, чтобы выжить в пенном шквале говна, обрушивающегося на его голову.

 

Боб Груэн : Эта драка стала линией раздела между тусовкой у «Макса» и тусовкой в «CB», потому что Манитоба обиделся, его ранили, вдобавок ему пришлось некисло отвалить за лечение. Кажется, Манитоба предъявил иск, и Уэйну пришлось нанять адвоката, а потом оплатить крупный счет за адвокатские услуги. Для Уэйна был организован благотворительный концерт. Там играло много народу — Патти Смит, Blondie, New York Dolls, Suicide. Сбор от концерта пошел на поддержку Уэйна.

Еще один интересный момент: хотя и раньше на сцене было много геев, говорить об этом громко не было принято. Я хочу сказать, что хотя сам Уэйн, конечно, не скрывал свои наклонности, много других ребят, тусовавшихся вокруг рок-н-ролла, были вроде как гетеросексуальными, мужчины-мачо.

Я чувствовал, что те события были поворотным пунктом, все те парни должны признаться себе и сказать, что Уэйн — наш друг. И мы становимся на его сторону: нельзя приходить в клуб и называть парня пидором. Никак нельзя.

 

Легс Макнил : Произошла гомосексуальная революция. Гомосексуальная культура побеждала: Донна Саммер, диско — все это уже приелось. В Нью-Йорке внезапно стало круто быть геем, правда, это больше относилось к ребятам с окраин, которые сосали хуи и ходили на диско. В смысле, чего там, «диско, дисколохи»? Ну их на фиг.

Поэтому мы сказали: «Нет, крутизна не в том, чтобы быть геем. Крутизна в том, чтобы быть крутым, независимо от того, гей ты или нет». Людям это не очень понравилось. Они называли нас гомофобами. А мы были людьми жесткими и отвечали им: «Идите на хуй, пидорасы».

Массовое движение не может быть хиповым. А панк был силен этим. Он был антидвижением, потому что панки с самого начала понимали, что в ответ на призыв к массам приходят скучные лохи, которые хотят, чтобы им указывали, что и как думать. Хип-стиль не может быть массовым движением. Что касается культуры, гомосексуальная революция и другие массовые движения стали началом политкорректности, которая была для нас просто фашизмом. Да, самым настоящим фашизмом. Появилось больше ограничений.

С другой стороны, быть гомофобом было просто нелепо, потому что все наши приятели были геями. Нас их наклонности не напрягали, да чего там, все отлично, еби кого хочешь. Например, Артуро постоянно кормил меня крутыми сексуальными историями. Я отвечал: «Вау, а что было потом?»

Здорово было то, что люди оказались сильнее своего страха. Это время было богато неподдельными открытиями, но не в рамках популярных массовых движений. Меня всегда интересовало, как люди проводят день и чего они хотят, когда гаснет свет: сохранить разум, или потерять его.

 

Скотт Кемпнер : Дэнни Филдс в своих статьях поливал нас дерьмом, разные люди писали о нас очень злобные вещи, куда бы ты не посмотрел, нас ненавидел весь Нью-Йорк, притом что Уэйн Каунти чуть не убил Ричарда.

У «Макса» состоялся благотворительный вечер в защиту Уэйна Каунти. Дебби Харри приняла в нем участие, но потом извинялась. Ди Ди извинялся, все извинялись, когда поняли, насколько они ошиблись. Никто не знал, что произошло на самом деле, никто не знал правды об этом происшествии, не знал того, что не Ричард напал на Уэйна Каунти, зверски избил его, а потом кричал об этом на каждом перекрестке, а совсем наоборот. Если есть в мире пиздеж, то это именно он.

 

Энди Шернофф : Обратной стороной этой ситуации стало паблисити. Хорошее паблисити — это хорошая реклама, плохое паблисити — это тоже хорошая реклама, а вот отсутствие паблисити — плохая реклама. Некоторые люди говорили: «Ага, Манитоба надрал зад Уэйну Каунти!» Ходило множество идиотских баек, так что в конце концов история стала легендой.

 

Джон Хольмстром : Лестер Бэнгс, редактор журнала Creem в Детройте, позвонил нам в «Свалку Панка» и сказал, что Punk — это величайший журнал из всех, которые он когда-либо видел, и что он хочет завязать с Creem и перейти работать к нам.

Правда, думаю, он хотел уехать из Детройта и перебраться в Нью-Йорк задолго до этого разговора. К тому времени в Детройте ничего не происходило. Детройт был одним центров рок-н-ролла в конце шестидесятых — начале семидесятых. Но в 74–75 годах все затихло, и каждый раз, чтобы найти материал для статьи, журналистам из Creem приходилось отправляться в другие города. И Лестер решил завязать с Creem, потому что не мог выносить издателя и хотел стать вольным художником.

Итак, Лестер переехал в Нью-Йорк. В это время, когда отголоски битвы между Уэйном Каунти и Диком Манитобой уже стихали, Лестер принял сторону Dictators. Он написал статью «Настоящие «Диктаторы» — кто они?» Сидя в «Свалке», он писал статью, причем постоянно находился на взводе, будто под наркотой. Он писал и все время слушал диалоги из «Таксиста».

Он прочитал вслух «Настоящие «Диктаторы» — кто они?» в репетиционном зале Dictators, и там же мы сделали снимки борющихся Лестера и Большого Дика. Потом среди нью-йоркской богемы стали распространяться слухи, будто мы собираемся напечатать статью, разоблачающую мафию гомосексуалистов.

Все начали говорить нам: «Для вас было бы лучше не делать этого».

Потом Лестер отказался дать нам разрешение на публикацию статьи.

Лестер пошел на попятный, потому что он не хотел испортить свою репутацию — но речь шла просто о путаной, тупой, безобидной маленькой статье, понимаете? Люди видели в статье больше, чем там было на самом деле. Мы уже сами готовы были отказаться от статьи, если это было нужно для того, чтобы от нас отстали. Статья стала одной из тех вещей, которые помогли порушить наш бизнес. После этой истории многие двери перед нами закрылись. Никто не хотел с нами разговаривать, иметь с нами что-то общее.

«Журнал Punk собирается разоблачить мафию гомосексуалистов», — вот что Лестер говорил людям. А тусовка была такой маленькой, что все слышали его слова. Все испугались. Думаю, тогда многие стали более скрытными.

Я даже не знал, что это за фигня такая — мафия гомосексуалистов. Это было похоже на шутку. Мафия геев? Не было никакой мафии геев! Это была идея Лестера. А крайним оказался журнал Punk.

 

Боб Груэн : Это было в начале гомосексуальной революции, когда быть гомосексуалом не только значило быть плохим и неправильным, это было незаконно, а избивать геев и унижать всех, кто «не такой», считалось нормальным. Вся эта история стала поворотной точкой. Пренебрежительное отношение к странным людям до этого момента считалось естественным. Но внезапно все изменилось — ты стал понимать, что речь идет о живом человеке, которого можно обидеть, может, о твоем друге.

 

Джейн Каунти : Мне жаль, что все так получилось, мне жаль, что Большой Дик был ранен, но он в самом деле зашел слишком далеко. Я была на спиде, погрязла в паранойе, моя замешанная на адреналине реакция была молниеносной и автоматической. И пять «черных красоток». Представляете, что это такое — пять «черных красоток»?

 

Скотт Кемпнер : Нас исключили из всех клубов; любой группе, вздумавшей играть вместе с Dictators, объясняли, что у «Макса» им больше нечего делать, а играть у «Макса» значило очень много. Ричард не мог ходить, ездил в инвалидном кресле на колесиках. Он был в плохом состоянии. Затем мало-помалу мы снова начали играть. Нас приютил «Клаб 82». Потом Хилли сказал: «Черный список? Никто не будет указывать мне, кого можно нанимать, а кого нет. Мне плевать на эту херню».

Он предоставил нам зал на вечер понедельника, и мы побили рекорд клуба по количеству зрителей. После драки и разборок тусовка отвергла нас, мы стали изгоями, а той ночью мы вернулись, нас приняли назад. Потом Карин Берг из «Электра Рекордз» подписала контракт одновременно с Television и Dictators. А потом я подружился с Джоуи Рамоном, и Дебби Гарри, и Ричардом Ллойдом, и Уилли ДеВилем, и Тиной Уэймаут, и Крисом Франтцем. В «CBGB» в то время появилось много доброжелательных и общительных людей, и это было классно. Мне было очень приятно чувствовать себя частью этой тусовки, хоть я и не забывал, насколько тут все по приколу.

 

Джон Хольмстром : После облома с гейской мафией я понял, что Лестеру Бэнгсу нельзя доверять. И действительно, потом он написал статью «Проповедники «белого шума»», в которой обозвал нас расистами. Фигурально говоря, он нас вымазал дегтем и обвалял в перьях. Я не знаю, зачем он это сделал. Потом я пытался поговорить с ним. Но он просто отмахнулся от серьезного разговора. Он только бросил мне: «Ну, чего ты так распереживался?» Я потом долго не разговаривал с ним. Еще раньше Лу Рид предостерегал меня. Лу говорил: «Не связывайся с Лестером. Он тебя объебет».

Но я махнул рукой: «Ааа, Лестер — классный парень. Лестер — крутой. Он никогда не сделает говна товарищу».

Лу остался при своем мнении: «Берегись, это геморройщик. Держись от него подальше».

Лу оказался прав.

Поймите, мы не были расистами. Но мы не стыдились сказать: «Мы белые, и мы гордимся этим». Подобно тому, как другие говорили: «Мы черные, и мы гордимся этим». Замечательно! Это идеально вписывалось в наш стиль. Я всегда считал, что если ты черный и ты хочешь быть стильным, ты должен стать «черной пантерой» и говорить белым: «Уебывайте отсюда!». И у тебя должен быть пистолет.

Так я понимал крутизну. А если ты белый, ты такой, как мы. Ты не пытаешься стать черным. Мне всегда казалось нелепым, когда белые люди пытались вести себя как черные. Вроде Лестера. Его манера использовать слово «ниггер» была его способом уподобиться черным. Он пытался стать «белым ниггером». Идею «белого ниггера» он взял из пятнадцатого урока руководства Нормана Мейлера, как стать крутым. А мы отрицали эти идеи. Мы отрицали телеги пятидесятых-шестидесятых годов по вопросу, как стать хипом.

 

Глава 30

 








Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2023 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.