Сделай Сам Свою Работу на 5

РОДИТЕЛИ, УЧИНЯЮЩИЕ НАД РЕБЕНКОМ «САМОУБИЙСТВО»

Родители толкают ребенка на самоубийство, чтобы отомстить своим собственным родителям. Это подтверждает пример шахтерского ре­бенка, чье автобиографическое свидетельство написано скальпелем:

«Мое рождение было нескончаемой комой. Эта кома продлилась девятнадцать лет. Девятнадцать лет изгнания из себя. И если по паспорту мне двадцать девять, то сам я считаю, что мне только десять. Мое детство мне неведомо. Иногда оно представляется мне в виде чужой страны, отданной на разграбление. Все эти годы «они» убивали меня моими руками, и единственным моим сопро­тивлением было саморазрушение...»

Ингрид Наур, Мертвые губы, изд. Papyrus

 

Люди не думают о том, какой отзвук найдут их речи и поведение в маленьком ребенке, потому что обычно они полагают, что ребенок пребывает в зачаточном состоянии — вроде личинки. А личинке можно наносить любые раны, потому что гусеница не имеет в их глазах никакой ценности. Они ведут себя так, как будто восхищающая их бабочка не имеет к этой гусенице ни малейшего отношения. Биологическая бессмыслица! На самом деле, любое пагубное воз­действие на личинку потенциально вредит мутирующему существу,

грядущая бабочка окажется неудачной.

 

СЛАБОСТЬ КАК ФАКТОР РАВНОВЕСИЯ

 

Цель античных жертвоприношений состояла в том, чтобы слу­жить социальной группе, испытывающей затруднения. Может пока­заться, что в нашей ментальности отсутствует само понятие об искупительной жертве, о принесении в жертву. Однако тему жертвоприношения сегодня можно отыскать в семейной группе. Когда один из членов семьи находится в определенной регрессии, другие пользуются этим, чтобы установить определенный порядок, завязать узы солидарности, «попасть в рай», выйти в святые, обрести рав­новесие в конфликтах.

Дебил, сумасшедший, правонарушитель тоже приносит пользу груп­пе. Это доказывает опыт a contario': как только удается помочь слабому, неполноценному, отверженному обрести автономию, всё во­круг него начинает разваливаться. Часто члены семьи ощущают рав­новесие только в том случае, если связаны между собой как винтовки, составленные в козлы: они держатся стоймя, потому что опираются друг на друга; выньте одно ружье — и все остальные повалятся. В результате такой взаимозависимости бывает трудно обрести авто­номию не только по отношению к тем, с кем вы воспитывались, особенно в семейной группе, но и в любой другой случайной маленькой группе людей. Те, кто изучает психологию групп, знают, что через два, три, от силы четыре дня в группе появляется определенная сплоченность. Я два раза совершала кругосветные путешествия и оба раза удивительно было наблюдать, что через несколько часов все роли оказывались распределены, все шахматные фигуры расстав­лены. Пассажиры усваивают определенную манеру вести себя по отношению друг к другу. Нужно, чтобы среди них оказались аван­тюристка, забавник, простофиля, вечно попадающий впросак, и не­изменный ворчун. Артистов на эти роли может быть не двое и не трое, и если бы на корабле не оказалось именно этого человека, его роль взял бы на себя кто-нибудь другой. В обществе каждый должен занимать свое место. Это поразительно. Такое распределение ролей не навязывается сверху. Это равновесие, которое рождается из отношений между людьми. Вероятно, эти амплуа соответствуют древнейшим архетипам. В своде языческих богов каждому челове­ческому типу соответствует его мифический представитель. Причем



« От противного (лат.).

344

в обыденной жизни, после путешествия, каждый из этих людей может и не играть эту роль.

Почему это необходимо для равновесия группы? Часто равновесие существует за счет кого-то, кто играет роль жертвы. В случае кру­госветного путешествия, группа может выбрать себе козла отпущения. Но людям, пожалуй, все-таки хочется, чтобы все прошло мирно. Каждый выбирает себе амплуа добровольно. Никому не навязывают линию поведения. Он сам, хоть и бессознательно, выбирает себе роль. И если другие признают, что он с ней справляется, он будет играть эту роль до конца путешествия.

Плохих и хороших ролей не бывает, все роли динамичны: есть роль отверженного, роль человека, ратующего за физическую под­вижность, роль любителя вкусно поесть, роль человека, выстраива­ющего остальных по порядку перед выходом, обеспечивающего для всех такси... Обольститель и ворчун, и непременный лодырь, за­ставляющий других себе прислуживать, и вездесущий и все успевающий деятель, полный энергии. Почему не бывает трех авантюристок? А вот не бывает, загадочная особа на амплуа авантюристки всегда одна. Точно так же всегда найдется и больной — тот, кому всегда нездоровится, у кого аллергия, кто идет к себе в каюту полежать.

Накануне прибытия все удручены предстоящей разлукой. Эти кру­госветные путешествия суть временные перерождения. В это время кажется, будто существуешь более интенсивно. То же самое наблю­дается у членов разных ассоциаций, организующих совместный week­end.

Люди испытывают спонтанную потребность в психодраме', коль скоро не разрешили сами для себя то, что можно было бы выявить с помощью индивидуального психоанализа.

Чего можно ждать от индивидуального лечения? Что в конечном счете человек все же сможет играть игру, хотя и не веря в нее. Хорошо известно, что все мы — результат какой-то истории, но как бы она ни была болезненна, все же человек страдает от нее меньше, чем в случае, если он не проделал курс психоанализа и, будучи взрослым, сердится на своих родителей и выясняет отношения с братьями и сестрами. После психоаналитического лечения человек уже не скован собственной ролью и с удовольствием играет свою

• Психодрама — одна из классических форм психотерапии XX века, созданная австрийским психиатром Дх. Л. Морено, эмигрировавшим в 1925 году в США. Об этом методе на русском языке см, например Д. Киппер, «Клинические ролевые игры и психодрама». — М., 1993, Г. Лейтц, «Психодрама». — М , 1994 (В К.).

345

игру. Но он не относится к роли равнодушно. Просто он не вкладывает в нее страсти. Для человека, прошедшего психоаналитический курс, либидо не устремлено на укорененные, повторяющиеся процессы.

Про иных людей говорят: «Он гораздо менее чувствителен к фрустрациям». А что такое фрустрация как не сознание, что в детстве тебя поощряли меньше, чем другого, как не ущемленность из-за общего порядка вещей, из-за детского бессилия, из-за того, что ты был таким, а не другим, что не был сыном соседа, который на вид казался добрее, чем твой собственный отец, и т. д. После анализа человек видит в этом лишь случайные и не очень важные обстоятельства, которые, конечно, в свое время структурировали его личность, но воспоминание о них не причиняет ему никакой боли — прошлое словно заволакивается дымкой, к которой не при­мешивается сладостная ностальгия. Жизнь в группе пробуждает эту ностальгию; это оказывается занятной игрой. Человек уже не может быть ни плохим игроком, ни хорошим. Он просто игрок. Он входит в группу, а его либидо привязано лишь к настоящему, к тому в сегодняшнем дне, что готовит день завтрашний.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

УТОПИИ НАЗАВТРА

Вся власть воображению детей

«Дети находятся у истоков знания. Они метафизики. Именно они задают настоящие вопросы. Как исследователи. Они ищут ответы.»

«Надо еще создать жизненное пространство. Рационально организованное жизненное пространство, которое бы благоприятство­вало общению между индивидуумами.»

Франсуаза Дольто

Глава 1

ИГРА ВО ВЗРОСЛЫХ

В ДОМЕ ДЕТСТВА

 

Во Франции безоговорочные защитники семьи как ячейки общества с большой опаской встречают такие системы коммунальной жизни, при которых дети на некоторое время отделяются от родителей. Для них социализация ребенка равносильна его фрустрации. Опыт доказывает обратное. Душевное расстройство может быть вызвано и жизнью в семейных стенах. Клара Мальро, наблюдая детей, вос­питанных в кибуце (Израиль)', которые видят родителей только по вечерам, пришла к заключению, что дети в них, выведенные из-под опеки матери и зависимости от нее, имели прекрасное речевое развитие и были очень хорошо социализированы. Она проводила опросы многих психологов и воспитателей в Израиле. По их мнению, такой расцвет личности ребенка объясняется богатством отношений между детьми".

Дети в кибуцах избавлены от ничем не ограниченной власти взрослых. С 18 месяцев они оказываются в обществе только свер­стников — даже ночью. Спать они могут, когда захотят, могут уходить, приходить, когда, захотят. Очень рано берут в свои руки Инициативу по самообслуживанию: сами едят, моются, ложатся спать, Играются в огороде, играют. Родители делают для детей игрушки — собственные орудия труда в миниатюре: приспосабливают старые давший, мотороллеры, плуги и другой сельскохозяйственный инвентарь, — все это приносится на детские площадки. Дети играют в своего папу на тракторе, в маму — на поле, правда, все эти аршины не работают, и из них убрано все, что может представлять

• Кибуц — коллективная, добровольная община, в основном сельскохозяйственного правлення. Создавались начиная с 1909 г. Дети, почти во всех кибуцах, живут в дескиx домах, где они спят, играют и обучаются, где с малых лет их приучают жить в коллективе.

" Civilisation du kibbouti, Clara Malraux, Gonthier.

349

для детей опасность. На детских площадках воспитанники кибуцев имитируют рабочую активность родителей. В домах малютки (для детей младше 18 месяцев) есть воспитательница, которая за ними смотрит, но детям предоставляется полная свобода действий, воспи­тательница только следит, чтобы дети друг друга не поранили, раз­говаривает она с ними, как со взрослыми — как и должен раз­говаривать с детьми любой взрослый — не выясняя, кто прав, кто виноват, проговаривая мотивацию поведения детей и рассматривая ситуацию с разных точек зрения. С родителями же дети встречаются ежедневно, с ними они часа два в день, как минимум, с 5 до 7 вечера. Здесь-то и становится видна разница между долгом в общении с ребенком и желанием с ним общаться, родители, не склонные много разговаривать с детьми, отправляются сразу на кухню — за молоком, вкусными вещами, другие — напротив, вместе с детьми рассматривают семейные фотографии и что-то им рассказывают, или играют с ними. При таком общении у детей быстро расширяется словарный запас, и, надо заметить, в таких семьях не только мать занимается детьми, отец тоже. Это очень важно. Родители, которые сводят свое общение с детьми только к пичканию их едой, немало удивлены, когда узнают, что вечером, буквально через четверть часа после того, как дети были накормлены и ели дома пирожные, в кибуце — вновь приступают к еде. «Как они могут есть дважды кряду?» У детей ответ есть: «А это не одно и то же — есть дома, у родителей, и — тут, у нас». У детей из кибуцев анорексии' нет. Чего нет — того нет, зато стянуть кусочек-другой отчего-то не прочь очень многие из них.

Евреи практикуют наложение запретов на некоторую пищу, но выдерживая запреты, они не требуют того же от маленьких детей, надеясь, что, повзрослев, те сами последуют им. Ребенку в этом (оральном) плане можно все. Вырастая же, дети жаждут слов, очень хотят учиться. Дети из кибуцев настороженны в отношениях с ро­дителями, которые не вникают в их нужды, не обсуждают с ними их насущных проблем. В традиционных еврейских семьях очень трепетно относятся к детскому сну. В кибуцах, в своем доме, дети, бывает, встают по ночам, и вполне могут пройтись по - спальне, никого здесь это не беспокоит: каждый следует своему ритму, именно поэтому и не заставляют малышей спать, когда те не могут этого. Над ними нет власти взрослых. Только к 13-14 годам, а то и

• Анорексия — болезненное отсутствие аппетита (В К)

350

позже, дети обретут тот же ритм сна, что у взрослых. У некоторых он образуется к восьми годам, у кого-то — только к тринадцати. Когда я как-то нанесла визит в кибуц во второй половине дня, в «отпускное» для детей время, я была изумлена: в своем доме, в свободное время, они валяются на кроватях: кто спал, кто читал. Мне объяснили: «Вы знаете, всем детям претит постоянно быть общностью, день-другой они очень довольны побыть вне ее, а потом они снова приходят в общий дом. Здесь им дана полная свобода;

это — их дом, здесь они делают то, что они хотят. Им не скажут:

"Нет, нет, еще не время сна — ложиться рано". Хотят улечься — они укладываются, когда это день отпуска; в другие дни ритм жизни задает им школа».

Те, кто создавали кибуцы, пионеры Израиля, взрослые, не обре­мененные семьей люди, создав образчик, возможного общежития, пре­подали обществу удивительный урок: так может быть в любом обществе. Правда, открыв первый кибуц, они не подумали о будущих детях! И опыт, имеющий скорее положительное, чем отрицательное значение, изначально был подвержен видоизменениям, так как в кибуце не предусматривалось места для детей. О взрослых позаботились, а о детях забыли! Общество без детей — великая утопия. Постулат был почти абсурдным — забыть, что когда занимаешься любовью, могут быть дети. Ну, и начали в этих местах рождаться дети. «Как же быть?» — задумались первые переселенцы. А модель уже была, и по ней можно было попробовать устроить рядом с деревней взрослых деревню детей. От избытка желания сделать на сей раз все очень хорошо и без ошибок они, пожалуй, и допустили ряд промахов, слишком все заорганизовав, подойдя ко всему не в меру рационально.

Например, собрать вместе детей из двух или трех кибуцев — это было бы ужасно. Детям непременно нужны кровные связи. Это понимаешь, когда приходишь в кибуц. Гидами выступают дети от 7 до 9 лет. Во время посещения они так рассказывают о других детях: «Посмотрите, вон та девочка с вязанием в руках — моя сестра. А там, большой мальчик — это мой брат, третий, а я — четвертый. А самого маленького брата тут нет. Если встретим, я вам его покажу...» Дети знают своих братьев и сестер и рассказывают о них посетителям; они словно знакомят гостей с маленьким бунгало своих родителей. Они совсем не без рода, без племени, и так здесь

себя и ощущают; все названы и сохраняют тесные родственные связи с братьями и сестрами из дома, в котором не живут, но где встречаются у родителей в определенное время.

Во всех трудах по воспитанию уделяется слишком много внимания связи ребенка со взрослым. История же взаимоотношений детей между собой до конца не изучена.

Но именно эти взаимоотношения доминируют. Ими я и хотела заниматься в Мезон Верт. Нельзя при этом забывать, что отношения между детьми должны происходить через посредство матери или отца. Кстати, в кибуце это сохраняется. Пока ребенок маленький, мать обязательно присутствует на одном из кормлений — утреннем или вечернем, и так продолжается до тех пор, пока ребенок не начинает есть самостоятельно. С этого момента мать здесь уже никто не замещает, воспитательница просто следит за детьми, но у нее нет над ними никакой власти — только мать и отец инициируют; детей в социальную жизнь. То же самое могло бы быть перенесено и в школы: если бы преподавателей готовили как медиаторов', то главным в школе стало бы обучение детей отношениям между собой. А также — со взрос­лыми, облеченными властью; эти взрослые, выбранные родителями, должны были бы получить профессиональную подготовку для того, чтобы осуществить отъединение детей от родителей. До того момента, как ребенок окончательно станет субъектом, в нем сохраняется некая часть Я-объекта, и в этот период, когда он еще является объектом субъекта — матери и только учится сам стать субъектом, живет между отцом и матерью, ребенку совершенно необходимо, чтобы его отец или мать лично доверили его как объект новому субъекту — воспитателю, который лишь замещает родителей, но ни матерью, ни отцом не является. И тогда этот ребенок — папин и мамин субъект, который находится в процессе идентификации со своим телом и который на время от родителей отъединен, становится субъ­ектом во взаимоотношениях с учительницей, повторяю, субъектом, а не боязливым объектом среди других объектов, которые воображают, что учительница имеет над ними неограниченную власть. Некоторые

• Посредников.

352

учителя и учительницы очень хорошо осуществляют этот отрыв ребенка от родителей, особенно в деревне, — у них есть время поговорить с родителями, когда те приходят за ребенком; они об­щаются, и у детей исчезает противопоставление. Эти сельские учителя не являются для своих подопечных чем-то мистическим. В городах же учителя для учеников — некая абстракция. Они, подобно мировым судьям, устанавливают для них нечто, напоминающее юридические санкции: «Это — разрешено, это — нет», «Имеешь право, не имеешь права», и как вытекающее — плохие или хорошие оценки, уроки, задания — санкционирование) все. Даже успех! Впрочем, провал в этом случае санкционирован тоже.

В городских общественных школах учеников не рассматривают как субъектов, связанных со своими родителями, детей там делают безликими. Правда, стараются исправлять это всякими мелочами — праздниками матерей или отцов, что еще вреднее. А если нет матери? Или мать ушла и не видится со своим ребенком? Никому нет дела до того, что дети в тех случаях делают в подарок для такого праздника, а стоило бы обратить на это внимание, потому что в этот момент происходит нечто очень важное. «Ты делаешь это для мамы, для той мамы, которой у тебя больше нет, но если бы она была, то была бы рада получить этот подарок. Она была бы рада подарку, и в твоем сердце она по-прежнему есть. А мы посмотрим, что сделаем из этих подарков для мам, которых больше нет.» Или можно найти фотографию мамы и сказать: «Видишь, ты даришь это маме, я — свидетель... Это — не мне подарок, я только твоя воспитательница. Это подарок маме, которая произвела тебя на свет. Если ты хочешь, можешь сделать подарок и для нынешней жены твоего папы, но этот подарок — для мамы». Так же можно действовать и если у ребенка отчим, временный или постоянный.

Праздники отцов и матерей могли бы стать уроками постижения ребенком понятий родственности, сексуальности, конечности жизни и посвящением его в понимание того удовлетворения, которое воз­никает от ответственного физического союза двух взрослых людей.

« Отрыв — это слово может настораживать, если его воспринимать буквально и прямо, видя в нем угрозу эмоционального отрыва, разрыва связи «ребенок-родители». Но переход из состояния субъекта — созревание, обретение «Я» и т. д. — предполагает переход к тем зрелым эмоциональным связям, которые возможны лишь при отрыве от жизненной зависимости, физическая пуповина перерезается при рождении существа, эмоциональная — при рождении зрелого «Я» (В. К.).

353

Воспитание, которое в настоящем значении этого слова призвано привести ребенка от первозданного естества к культуре, должно бы было — и должно именно через школу, прояснить значение родст­венности, понятие права, законов о браке, родителях, усыновлении.

А какими становятся дети, воспитанные в кибуцах? Лучше ли они адаптированы, чем те, кто вырос с папой и мамой?

Из всех кибупев, которые я посетила, только в одном царила гармония — в том, где все его члены были объединены общим интересом: музыкой. В остальных дети трудно переживали свой пе­реходный возраст. Поскольку у них не было перед глазами примеров для подражания, они так и не научились противостоять соблазнам внешнего мира. В кибуце нет примера сексуальной жизни родителей; дети живут там как монахи или светские анахореты. Молодежь выходит из кибуца без денег, юноши и девушки поступают в высшее учебное заведение, а по субботам и воскресеньям, как в укрытие, они возвращаются в свой кибуц — в безопасность. Ответственные лица быстро на это отреагировали и стали организовывать обмен классами или детьми одного возраста между кибуцами. По субботам и воскресеньям во время этих встреч дети знакомились, потом писали друг другу, завязывались отношения вне кибуца, которые могли раз­виваться и дальше. В противном случае дети в кибупе были со­вершенно изолированы от внешних влияний и, попав в учебное заведение, только и думали, как бы снова увидеть тех, кто был с ними в кибуце, а теперь учился в другом месте. Эти дети старались воссоздать псевдородственные группы и в другие отношения не вхо­дили, жили вместе как братья и сестры. Были даже случаи отторжения от общества после кибуца. Этот опыт характерен исключительно для Израиля, но он только подтверждает те условия, которые были выявлены психоанализом как необходимые для того, чтобы включиться в жизнь общества.

Кибуц может обезопасить ребенка от чрезвычайного родительского протекционизма, но он лишь откладывает на более дальний срок проблему изоляции от общества: с детского возраста она переносится в кибуце на подростковый, и у подростков возникают свои сложности при перемене образа жизни. Однако Дома детства не теряют своей животворной силы. Отчет Бруно Беттельхайма о наблюдениях над детьми из кибуцев достаточно позитивен в том, что касается раскрытия у детей чувства ответственности, как у девочек, так и у мальчиков.

354

В Домах детства у воспитанников есть свой птичий двор, свои козы, свой маленький огород, и они заботятся о том, чтобы огород этот давал урожай; дети ведут счета — расходы, корм животным, рецепты, как продавать, и чтобы — с доходом... На их детском уровне есть и свое агрономическое предприятие. Встают дети в любое время дня и ночи. Единственное, что регулирует их жизнь — это их собственное чувство ответственности. Власть взрослых на них не распространяется. Взаимоотношения между детьми превалируют над давлением взрослых. Взрослых нет в Доме детства. Однако это не мешает детям играть во взрослых, они у себя дома делают то, что взрослые у себя. Мораль их поведения — та же, что и у взрослых: нужно зарабатывать деньга, чтобы предприятие заработало, и нужно, чтобы оно приносило доход. Тратить больше, чем получаешь, — нельзя. Таким образом, дети учатся организации управления на манер общинного капитализма.

До трехлетнего возраста дети развивают свою ответственность за себя самих, затем развиваются поведенчески. Они свободны в ор­ганизации своего времени. А это умение означает и то, что дети научились управлять своим желудком, телом. Никто никогда ни к чему их не принуждает. Еда — в определенное время; дети или едят, или — нет, никто их не заставляет. И у них нет анорексии. Но, как на грех, в одном из кибуцев, который я видела, было заведено, что когда дети заболевали, им разрешалось уходить домой, к родителям, и матери там за ними смотрели, а не сами приходили в амбулатории (а это дозволено, когда дети болеют)... В этом кибуце дети могли ночевать дома, если болели. Ну, так вот, именно в этом кибуце до 7-8-летнего возраста было очень много психосома­тических расстройств. Вот ведь как — болячка-неболячка, что-то вроде «тошнит», «болит живот», «болит голова», «бобо», «устал» — и сразу к маме. А последнее, оказывается, и самой маме доставляет удовольствие. Это тоже имеет отношение к Эдипову комплексу. Потом, в 8 лет все болячки кончались. Болели столько же, сколько и в других кибуцах, то есть мало.

 

Глава 2



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.