Сделай Сам Свою Работу на 5

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДЕТСКОГО ПСИХОАНАЛИТИКА И ЕГО ПУТЬ 2 глава





• Девичья фамилия Ф. Дольто.

я не была психоаналитиком, и кстати, не испытывала ни малейшего желания им стать.

Как же я все-таки стала психоаналитиком?

Один из моих руководителей во время экстернатуры, профессор Эйер, боровшийся за эволюцию в психиатрии, хотя, впрочем, весьма сдержанно относившийся к психоанализу, предложил мне проходить интернатуру не в парижских больницах, а в психиатрических кли­никах — их называли тогда «asile» — «убежища». К конкурсным экзаменам можно было готовиться в департаментских клиниках (в частности, в департаменте Сены).

Мне предложили место интерна в одной из таких психиатрических клиник недалеко от Парижа, в женском отделении. Там мы тратили кучу времени на то, чтобы отпирать и запирать двери с помощью тяжелой связки ключей. Подопечные сидели взаперти, их держали в состоянии полной бездеятельности. Это была целая драма. У них отсутствовали какие бы то ни было отношения с другими людьми. На тысячу или тысячу двести больных приходился один интерн, у персонала вообще не было специальной подготовки. Мы вели ежед­невный прием поступающих: много случаев старческого слабоумия, но были и женщины среднего возраста в периоде менопаузы, у одних имелась профессия, другие были молодыми домохозяйками, которые впадали в депрессию в результате разочарования, тяжелого испытания, смерти близкого человека. Были там и девушки, которые перенесли несчастную любовь или аборт и теперь испытывали сильное чувство вины... Их подбирали в общественном транспорте, передавали сперва в специальное отделение-распределитель, а затем помещали в какую-нибудь периферийную психиатрическую больницу (asile). На периферию отправляли и тех больных из больницы Святой Анны, к которым никто не ходил. Когда их привозили, у них отбирали чулки с поясом, обувь, щетки, гребни (чтобы они не причинили себе вреда!). Им оставляли только сорочку и длинный халат без пояса. Никаких личных вещей и полное бездействие. Молодые девушки вперемешку с выжившими из ума старухами. Девушке моего возраста оставалось только впасть в отчаяние при виде всех этих обреченных. Каждые две недели полагалось заполнять листки на продление со­держания, переписывая предыдущие — у нас не оставалось времени на то, чтобы поговорить с больными, узнать, что привело их к такой декомпенсации*. Всё это показалось мне настолько возмути-





• Декомпенсация — мед. нарушение деятельности организма, какой-либо его функциональной системы или органа, возникающее при неспособности его приспособительных механизмов компенсировать вызванные болезнью изменения.

тельным, что я решила: вмешиваться надо на предшествующем этапе — я буду работать с детьми. Столкнувшись с этим кошмаром и с невозможностью сделать что-либо для взрослых, поскольку было уже слишком поздно, я сказала себе: надо заняться детьми до того, как они сюда угодят! На этой стадии следует работать средствами общей медицины, но с помощью элементов психоанализа. Вот что надо делать.

Я отдавала себе отчет в том, что независимо от тяжести пси­хиатрического поражения все эти женщины, — и те, что страдали галлюцинациями, и те, что перенесли недавнее потрясение — говорили о своем раннем детстве. И я решила: надо, не дожидаясь, пока наступит тяжелая декомпенсация, помочь этим существам говорить, чтобы эти подавляемые остатки детства могли найти себе выражение и не проявлялись в неузнаваемом виде в результате испытания, пе­ренесенного во взрослом возрасте. Например, женщина, которая хочет, но не может иметь ребенка, или у которой умер ребенок, может воспроизводить тревогу своей матери по поводу того, что случилось, когда ей самой было года три-четыре! И тогда у нее внезапно наступает провал в собственной идентичности, и она начинает сме­шивать взрослые представления с детскими.



Я видела, что все эти истории связаны с внезапной утратой чувства идентичности, — ведь в каждом случае в результате пере­несенного испытания или несчастного случая в жизнь личности вне­запно вмешивались остаточные явления детства. И это утвердило меня в мысли, что нужно заниматься детьми, чтобы предотвратить это зло; нужно помогать им выразить то, что в противном случае взорвется позже. Это хорошо увязывалось с тем, что я поняла, когда сама проходила курс психоанализа. Я задумалась над прило­жением психоанализа к предупреждению болезней. Сначала я от применения медицинских методов перешла к профилактике личнос­тных и социальных расстройств, возникающих вследствие неосве­домленности врача о тех ^эмоциональных потрясениях, что спрово­цировали появление физических функциональных симптомов, причины которых невозможно было распознать и которые поэтому врач лечил как обычные болезни. Многому научило меня в моем ограниченном социальном окружении происходившее на войне, но больница и пси­хиатрическая клиника показали, что неврозы свойственны всем слоям общества.

Мне удивительно для моего времени повезло в том, что я прошла курс психоанализа у специалиста, который ничто во мне не нарушил и оставил меня такой, какова я была. Наверняка, благодаря именно

этому я подходила к детям, которых видела перед собой, без пред­взятых идей. Позже, став матерью, я, как всякая мать, проецировала себя в своих детей, но ух, конечно, без той неуверенности и опасения причинить им вред, без той тревоги за их страдания, за их трудности, которые не миновали бы меня, не пройди я психоанализа; однако я никогда не вела себя с собственными детьми ни как врач, ни как психоаналитик — по крайней мере сознательно. Я знала, что я ничего не знаю!

Язык правды спасителен, но ужасен, потому что приходится сми­ренно принимать себя таким, как есть, обращаться в себе к самому главному, но при этом не гордиться собой. Мало-помалу экзистен­циальное страдание, соединяясь с упорным и логически необъяснимым желанием жить дальше и узнавать себя, становится переносимым. Жить — это значит изо дня в день поддерживать связь с другими и что-либо строить. Из моего анализа родилось желание быть аутен­тичной, но отнюдь не желание самой стать психоаналитиком. Я стала психоаналитиком, повинуясь... социальному заказу, если можно так сказать. Вначале я занималась несколькими невротическими взрос­лыми, которых снедала тревога; их присылали мне психиатры, другие психоаналитики от них отказывались, потому что эти люди уже не работали и не могли платить. Потому что невроз на всех социо-экономических уровнях настолько замедляет способность к установ­лению связей с другими людьми, что человек оказывается (или чув­ствует себя) выключенным из живого общения. Возобновить общение, пускай только с одним-единственным человеком, который слушает аутентично, ничего не зная, не оказывая никакого влияния, установить с ним контакт, ограниченный временем и пространством, — это поддерживает символическую функцию оживления, возобновления жизни. Так я обучалась психоанализу, одновременно завершая свое медицинское образование. Во время педиатрических консультаций в детской больнице Бретонно доктор Пишон привлекал меня исклю­чительно к психотерапии. Ночные недержания мочи, бессонницы, кошмары, школьные трудности и проблемы характера. В своей дис­сертации я основывалась на шестнадцати случаях. В то время я думала, что этим могут заинтересоваться медики, и издала диссертацию за свой счет. Тогда я и не подозревала, что тридцать лет спустя этот самый текст* привлечет широкую публику. Первая медицинская диссертация, написанная Шлюмберже незадолго до моей, была пси-

Psychanalyse et pediatne, Ed.du Seuil.

хоаналитическим исследованием повторяющегося сна у одного деп­рессивного подростка, впоследствии излечившегося, — знаменитый сон о разбитой чашке. А моя диссертация, защищенная в июле 1939 года, была посвящена исследованию «комплекса кастрации». Этот структурирующий динамический бессознательный конфликт по­лучил свое название от Фрейда; речь идет о тревоге, с которой связаны у каждого ребенка отказ от реализации инцеста, адаптация к требованиям реальности, к страданию, к смерти, а также примирение с человеческим бессилием взрослых. До психоанализа это называлось переходом к сознательному возрасту. Я посвятила свою диссертацию педиатрам, призванный лечить нарушения этого уязвимого возраста.

Началась война и все парижские дети разъехались. Опасались, что в Париже будут применены отравляющие газы. С октября 1939 по октябрь 1940 закрылись все начальные школы, все детские боль­ницы. Тогда всех женщин-врачей мобилизовала недавно созданная гильдия медиков; из них формировались «летучие отряды», которым было поручено следить за здоровьем вывезенных из Парижа детей и выявлять среди них больных. Наши челночные рейсы продолжались только во время «странной войны»*. Когда немцы оккупировали северную часть страны и жизнь под оккупацией как-то 'наладилась, в больницах возобновилась работа детских отделений, и мевя при­гласили консультировать детей в больнице Труссо: одновременно я заменяла терапевта в городе Булонь. Но мало-помалу у меня появилась достаточно обширная практика, и "я могла ограничиться психоанализом со взрослыми у себя дома. Я перестала заниматься общей терапией и осталась взрослым и детским врачом, практикующим речевое об­щение. Одновременно я консультировала в больницах детей и под­ростков.

Родители приходили ко мне с жалобами на ночное недержание мочи у детей, на задержку умственного развития, школьное отставание и т. д., и я принимала детей в отсутствие родителей. А потом, постепенно, я осознала, что родители расстраиваются, когда детям становится лучше**. Значит, надо было беседовать со взрослыми,

• «Странная война» — сентябрь 1939 — май 1940 года. Бездействие англо-французской и германской армий: Англия и Франция надеялись на союз с Германией;

Германия готовилась к броску на Запад.

•• Странное бессознательное следствие их сознательного удовлетворения. Динами­ческий позитивный феномен, аналогичный «сопротивлению» взрослых во время про­хождения ими курса лечения (Ф. Д.).

хоть немного, не углубляясь в настоящую терапию, поскольку боль­ница-то была детская. И что я заметила? В некоторых случаях дети заболевали из-за родителей; в других — неладно было и с теми, и с другими. Если в результате лечения состояние детей улучшалось, я констатировала, что родителям, которые сами к этому стремились, становилось хуже. Никогда не бывало так, чтобы дети расклеивались оттого, что родителям стало лучше; всегда происходило обратное: когда детям становилось лучше, расклеивались родители. В некоторых случаях, особенно если консультации происходили не в больнице, а частным образом, мне приходилось говорить:

— Для начала вы сами, отец и мать, несколько раз придите ко мне на консультации, с ребенком или без, чтобы мы с вами как следует поняли, что происходит с ребенком и что вас беспокоит;

поняли от чего он (или она) страдает.

Таким образом, не всегда приходилось начинать с детей, иногда приходилось сперва лечить родителей: бывало, что, немного поговорив, родитель заявлял:

— Я чувствую себя плохо... А у ребенка теперь всё в порядке. Тогда я. предлагала:

— Я буду продолжать работу с вашим ребенком, а вы обратитесь к другому врачу.

Врачи уже заметили, что родителю нехорошо лечиться у того же психоаналитика, что и его ребенок; получалось так, будто в своем бессознательном психоаналитик становился иллюзорным «ос­ведомленным референтом» как для отца и матери, так и для ребенка. Поэтому для дополнительного лечения психоаналитики предпочитают рекомендовать другого специалиста. Я была свидетельницей станов­ления психоанализа во Франции. Но как посмотришь теперь, к чему мы пришли! Детские психотерапевты повсюду, они и манипу­лируют детьми, и возвращают их в коллектив, и перевоспитывают... вместо того, чтобы позволить ребенку быть самим собой и опре­делиться по отношению к окружающей его среде, вместо того, чтобы укрепить в нем веру в себя и вкус к жизни. Все понимают, что школа перестала соответствовать потребностям детей, в большинстве случаев детям очень трудно преуспеть в такой школе, какая она есть, сохранив жизнерадостность и ощущение творческой и игровой свободы. Было решено, что следует создать специальные школы... Почему бы и нет? Общество эволюционирует, должна измениться и школа, готовящая ребенка к жизни. Но, по моему убеждению,

прежде всего мы должны, с помощью недавно открытых динамических законов бессознательного, стремиться к гораздо более основательной профилактике нарушений в отношениях между взрослыми и детьми, детьми и обществом взрослых. Психология сознательных процессов развила целенаправленность общества с акцентом на дух подражания и стадный инстинкт, со стремлением выправить всё, что выглядит как отклонение. Считается, что нужно во всех областях определить норму. Но если, вместо того чтобы мотивировать ребенка к само­выражению, дарующему ему радость, которую он разделил бы с другими детьми, мотивированными таким же образом, его заставляют неукоснительно придерживаться нормы в поступках или в поведении; это приведет не к расцвету, а скорее к регрессии". Само по себе такое опошление психологии — безотрадное явление. Сегодня мы знаем, как важно передавать, «вентилировать» свои эмоции, выражая их кому-то. Психоаналитическое лечение состоит в том, чтобы помочь облечь в слова то, что человек переживает. Когда есть «слова, чтобы высказать» — по выражению Марии Кардиналь, — ребенок, связанный с родителями и являющийся их детектором, не нуждается в том, чтобы переводить на язык болезней результаты воздействия, исходящего от его родителей, которые от чего-либо страдают. Когда мать умеет высказать словами свою тревогу, это меньше травмирует ребенка, и в результате он чувствует себя лучше... Это правда, и такое наблюдается даже у самых маленьких. Несомненно, желательно, чтобы побольше людей было обучено выслушивать других. Но ма­нипулировать теми, кто не соответствует норме, и внушать им чувство вины — это принесет больше вреда, чем пользы. Не лучше и давить на родителей, которые страдают от мучительных неудач со­бственных детей: «Вы, мол, сами виноваты».

Может быть, это дело их рук, но это не их вина. Это ужасно — чувство вины, прививаемое во имя психоанализа супружеской паре, которая и без того со времен Адама и Евы привыкла во всем себя винить. В сущности, это незаконное применение психоанализа, это неосознанное извращение сознательного использования новоотк­рытых законов динамики бессознательного.

В те времена, когда я писала мою диссертацию по медицине, никто не учил нас специфическому подходу к детям. Я не умела

• Регрессия — возврат психического развития на более раннюю ступень.

«заниматься детьми». И может быть, это было к лучшему. Психоанализ ребенка представлял собой целину. Я продвигалась шаг за шагом, используя вполне классическую технику психоанализа, но руковод­ствуясь интуицией. Мадам Моргенстерн' начала расчищать от зарослей черный континент детства, показав, что ребенок, даже заторможенный, самовыражается, если дать ему средство коммуникации, не предоп­ределенное взрослым — например, рисование. Фрейд в случае ма­ленького Ганса не прибегал к рисованию. Он основывался на речевых высказываниях отца Ганса — ребенка, который страдал фобией. Он анализировал не столько ребенка, сколько проекции его отца и отцовских фантазий, короче, то, что отец помнил из высказываний сына, — а это не одно и то же. Мадам Моргенстерн, ученица Фрейда, «взрослый» психоаналитик, первая догадалась, живя в Париже, дать своим пациентам-детям, которые до четырех лет даже не говорили, бумагу и карандаш. Этим отчасти преодолевались их речевые рас­стройства, их состояние как будто улучшалось, но дальше в анализе она не пошла. С родителями она не говорила или говорила очень мало. Обращаться с совсем маленькими детьми вообще не умели. Я попробовала сделать следующий шаг, и с малышами, и со взрослыми, пытаясь наблюдать и анализировать перенос в отношениях пациента с врачом. Сама врач-педиатр, работавшая с грудными младенцами, я отдавала себе отчет в том, что они реагируют на наш разговор. И что их соматическое состояние — ответ на то, что они получают в семье. Это их язык. Об этом я рассказала в диссертации. Это было совсем ново. Поиски выражения, вербализации этого взаимо­действия означали установление более глубокой связи с другим че­ловеком, чем существовавшая до сих пор. Это было изучение переноса, открытого Фрейдом, но прилагаемого к лечению детей. Среди детских неврозов я обнаруживала очень ранние, начало которых прошло незамеченным; попадались случаи расстройства здоровья или разлад отношений с окружающими — и то, и другое было вызвано тревогой, а объяснялось причинами органического свойства или капризным характером. Следовательно, для предупреждения неврозов нужно было обратить внимание на то, как растят и воспитывают ребенка в

• Ее родственники, евреи, остались в Польше _ были депортированы. Она была первым психоаналитиком фрейдистского толка, занимавшимся детьми. В день, когда немцы вошли в Париж, она покончила с собой — ей было тогда семьдесят восемь лет. — Прим. сост. франц. издания.

раннем возрасте, расшифровать смысл этих повторяющихся расст­ройств, на которые растрачивалась энергия общения и любви.

Врач-воспитатель... Это можно истолковать таким образом, что необходим врач, исправляющий ошибки воспитания, которое нередко приносит больше вреда, чем пользы. Причем под воспитанием я имела в виду не такой-то и такой-то сознательный педагогический метод, а бессознательные межличностные связи в семье.

И здоровье, и болезнь — это результат межличностных отношений, связей, складывающихся у детей со взрослыми, и у взрослых с детьми. Необходимо работать над пониманием и оздоровлением этих связей. Помогать детям или родителям понять себя, — вот что меня интересовало, а совсем не психопедагогика. Меня привлекала работа не с пациентами психиатрических клиник, а в гуще жизни, — консультации, то есть педиатрия, ориентированная на трудности ха­рактера, на психоэмоциональные, семейные или социальные проблемы, на выявляющиеся во время консультаций детей и подростков, бес­численные функциональные расстройства.

В педиатрической службе во Франции, до пятидесятых годов, психоанализ никак не касался новорожденных. Редкие исследователи, пытавшиеся понять взлеты и падения младенцев, мгновенные вспышки болезни, внезапные выздоровления, так называемые «непредвиденные» колебания их физического состояния, руководствовались интуитивным подходом, но не получали помощи от психоанализа, который с трудом пробивал себе дорогу к детям старшего возраста. Мадам Обри', не будучи психоаналитиком, открыла, что ребенок сообщает о своем психоэмоциональном комфорте или дискомфорте посредством пищеварительного тракта, и что напряженная атмосфера вызывает у него пищеварительные расстройства. Ее работы отметили поворот в развитии педиатрии во Франции.

Она наблюдала детей из детских домов, от которых отказывались няни, потому что у 'детей были рвоты. Таких детей собирали в больничных яслях и приводили в порядок их физиологию. В полдень, когда заведующая уходила из отделения, дети были здоровы. В 14 часов ее срочно вызывали: токсикоз, понос... Она немедленно мчалась в отделение, отдавала на исследование детский стул, убеждалась, по результатам анализов, что инфекция отсутствует... Тогда она начинала расспрашивать, что происходило в присутствии этого ребенка... И

" Женни Обри, первоначально клинический педиатр, затем, после поездки в США в 1945 году, — психоаналитик. — Прим. сост. франц. издания.

тут выяснялось, что у ребенка это началось после того, как в его присутствии вспыхнула ссора между воспитательницей и дежурной. Врач распоряжалась дать ему рожок — и тут же начинался понос. Затем давали еще один рожок... и в конце концов, после того как пищеварительный тракт ребенка несколько раз наполнялся и опо­рожнялся, приступ удавалось снять. Почему младенец без всякой инфекции демонстрировал симптомы, характерные для тяжелых ин­фекций? Потому что у него обострялась перистальтика'; он выска­зывался с помощью своего пищеварительного тракта, чтобы сравняться в уровне эмоционального напряжения со своей воспитательницей. Он существовал в унисон с ней; так ребенок постарше, от двенадцати до восемнадцати месяцев, плачет, если плачет его мать, веселится, если ей весело. Стимулированный вербальной и эмоциональной ин­тенсивностью человека, который им занимается, младенец нескольких недель отроду реагирует сверхактивной перистальтикой; после того как он изверг из себя содержимое пищеварительного тракта, его организм начинает работать вхолостую. Сперва никакой инфекции нет. Затем, если ему дадут, чем заполнить пищеварительный тракт, он получит нечто, чем можно заниматься, манипулировать, и эта сверхактивная деятельность успокаивает ребенка, особенно если при этом с ним говорят о том, что он выражает. Постепенно порядок восстанавливается. Понос кончается — слизистая оболочка больше не инфицируется. До тех пор, пока не был понят этот динамический реактивный процесс, детей сжали на диету, давали им только воду, «наблюдали».

В дальнейшем от этого избыточного кормления отказались. Эк­сперименты пошли в сторону лечения с помощью установления связи через разговор: младенцу и ухаживающему за ним взрослому объясняли их символический функциональный симбиоз.

Сколько раз матери, смеясь сквозь слезы, говорили мне:

— Вы и вправду верите, что он может понять? В те времена, когда мадам Женни Обри обнаружила, что на­пряженная атмосфера провоцирует нарушение пищеварения у ново­рожденных, в больницах не знали, что, если ребенок тревожится, его можно успокоить баюканьем. Укачивать ребенка — это способ, принятый в отсталых деревнях! Кроватки были закреплены непод-

• Перистальтика — волнообразное сокращение стенок полых трубчатых органов <в т. ч. и кишок), способствующее продвижению их содержимого к выходным от­верстиям.

вижно: укачивание младенцев не было предусмотрено. А баюкать малыша — это значит помочь ему вообразить, что он в животе матери, то есть вернуть ему успокаивающее чувство защищенности.

Я очень давно интуитивно дошла до всего этого, но у меня еще не было «слов, чтобы высказать». Когда я была студенткой, такой подход выглядел дерзостью, и только немногие «оригиналы» придавали значение тревоге у новорожденных; кроме того, хватало хлопот с детьми школьного возраста, с теми, которые разговаривали; — они заикались, страдали тиками и кошмарами, воровали, убегали. Это было время работ Пиаже, когда господствовало измерение ин­теллекта. Шли тесты на сознание, на память, на рассуждение, оценка словаря. Открытия Монтессори, Френе и многих других ограничивали значение психотехнических выводов, роль отношений с учителями, взаимного доверия, личную любознательность каждого человека, по­лучившего свободу от соперничества, уважение к личному пути и к личному ритму каждого человека относительно других людей. Все эти исследования были очень далеки от психоанализа. В этих кругах психоанализ встречал скорее осуждение, но мне, которая сама прошла психоанализ, была молода и увлечена, их работы казались очень интересными, и я стремилась с точки зрения психоанализа объяснить прогресс, которого можно добиться у детей с помощью этих педа­гогических технологий, сочетающихся со стремлением понимающего учителя ободрить ребенка.

Труднее всего мне было не остаться одной, не остаться «чудачкой», которая говорит сама для себя. Главное, не следовало чересчур торопить события, и все же надо было убедить молодых врачей обращаться к совсем маленьким детям, даже к новорожденным, как к существам, обладающим даром речи. Пока я ощупью искала путь (еще не слишком-то надежный) к раннему предупреждению неврозов, а также путь к. психоанализу самых маленьких, мои собратья по профессии терпеливо копили претензии. А потом, когда немного позже этот новый подход начал интересовать молодых коллег и я попыталась к ним обратиться. Международное психоаналитическое общество в I960 году исключило меня из своих рядов как неже­лательное лицо.

Судьба оказалась ко мне благосклонна, потому что это исключение пошло мне на пользу. Теперь я могла работать совершенно свободно. Руководители Международного общества мотивировали мое исклю­чение тремя причинами:

1. Вы интуитивны — в психоанализе это бесполезно и даже вредно.

2. У незнакомых людей происходит по отношению к вам чудо­вищный перенос.

3. За вашим поиском предупреждения болезни стоят социальные идеи, которые вызывают у нас подозрения в коммунизме! Молодым психоаналитикам опасно входить с вами в контакт, хотя нам известно, что mi ведете также и вполне классическое лечение психоанализом. Но вы внушаете им всякие идеи... А обучать надо методу. Ис­следования — это должно прийти позже; короче, оставайтесь с нами, публикуйте статьи, но не учите молодых.

В заключение меня просили, если я предпочитаю остаться в Обществе, отказаться от устных сообщений о своей работе. Коллега проявили по отношению ко мне точь-в-точь такую защитную реакцию, какая бывает у взрослого по отношению к ребенку, представляющему опасность для общепринятого порядка вещей.

Что было во мне такого страшного?

Я проповедовала отказ от медицины, которую называла ветери­нарной, — от медицины, которая была распространена применительно к детям. Я проповедовала отказ от дрессировки применительно к детям раннего возраста, предлагая заменить ее уважением, которого заслуживает человеческое существо, восприимчивое к человеческой речи, уязвимое; существо, в главном и в самой своей хрупкости равное взрослому, который в нем уже заложен и готовится, — ребенок лишь бессилен выразить себя в слове, и вот он выражает себя, реагируя всем своим существом на радости и горести, которые есть в жизни его семейной группы, и по-своему разделяя их с другими. Я хотела, чтобы всем стала понятна структурирующая цен­ность правды, облеченной в слова и обращенной к детям, даже самым маленьким, правды касательно событий, в которые они также втянуты, происшествий, влияющих на настроение и климат в семье, и чтобы эту правду от них не прятали. Я проповедовала, что надо правдиво отвечать на их вопросы, но в то же время — уважать их нелогичность, любовь к выдумкам, их поэзию, даже их непре­дусмотрительность, благодаря которым они, зная правду взрослых, все же оставляют за собой время, необходимое им для того, чтобы в своем воображении переживать чудеса и выдумки, просто ради удовольствия или для того, чтобы убежать от тягостной реальности (если несколько человек верят выдумке — не становится ли она реальностью?). Правда имеет много уровней, соответствующих нажи-

тому опыту. Каждый возраст строит себя исключительно на основе знания, с помощью собственного опыта. Но знать всё — это не более чем зазор между уже решенным и только еще ждущим решения вопросом.

Я работала в «классическом» духе — психоаналитиком, убеж­денным, что его задача следовать методу, освященному самим Фрейдом. И постоянному пересмотру подвергалось знание, которое добывают пациент и психоаналитик на протяжении курса лечения, представ­ляющего собой череду проблем, выдвигаемых переносом, при котором возникают взаимоотношения — выдуманные или реальные — между пациентом и психоаналитиком, который его слушает, пытаясь понять, к чему он, психоаналитик, может их свести. И если он сам не сведет эти взаимоотношения к чему-либо, значит, он не справляется с ролью катализатора, который может помочь пациенту раскодировать энергетический труд сентиментальной и идеальной химии, выявляющей в оживленном виде историю этого пациента в процессе переноса вытесненных им переживаний. То же самое классическое лечение можно применять и к детям, которые умеют говорить, при условии, что ребенок сам хочет получить помощь. Для тех, кто не говорит, я разработала такой же метод лечения, только средства выражения были не вербальные, хотя по-прежнему оставались связаны с речью — рисование, лепка, мимические фантазии с использованием различных предметов (свободная игра), — потому что они подводили ребенка к тому, что он, находясь с аналитиком в отношении переноса, во время сеансов вспоминал свое прошлое. Такое объяснение ре-активированного прошлого — это работа аналитика. А теперешняя жизнь ребенка — это забота родителей, врача, воспитателя и его самого, если он хочет и может помогать им собой руководить и поддерживать себя в достижении намеченных целей. Психоаналитик здесь ни при чем, в его роль не входит давать советы родителям или ребенку относительно межличностных отношений в его нынешней

жизни.

В этом состоит огромное, но так плохо понимаемое большинством людей различие между психоанализом (который касается личности исключительно через опыт его оставшейся в прошлом истории, даже если пациент — ребенок) и психотерапией (использующей самые разные средства для непосредственной помощи пациенту в его се­годняшних трудностях).

Психоанализ — это долгий труд; иногда он как будто производит быстрый терапевтический эффект, иногда нет, а часто на ограниченном

отрезке времени даже выглядит малоубедительно. А курс психотерапии, напротив, нередко дает значительные результаты в короткий срок и без рецидивов.

По этим причинам многие относятся с недоверием к психоанализу. Меньшее недоверие вызывают у людей многочисленные разновидности психотерапии, более или менее обязанные своим теоретическим обос­нованием психоанализу и созданные врачами, имеющими психоана­литическое образование, разочарованными длительностью работы, про­водимой согласно так называемым классическим методам. Я не враг психотерапии; мне даже случалось ею заниматься. И все же, как бы много времени ни требовалось для психоанализа, пускай даже преждевременно прерванного, опыт показывает, что результаты, до­стигнутые за долгий срок, всегда остаются положительными и по­лезными не только для пациента, но и для его потомства, если оно у него будет (если говорить о детях и подростках). А результат удачной психотерапии, напротив, остается таким, каков он был на момент ее прекращения, и не оказывает предупреждающего влияния на последующую эволюцию человека, когда он из ребенка превратится в подростка, а потом и сам станет родителем, на его сексуальную социальную активность. И потом, существуют разные показания. Для психоанализа никогда не бывает слишком рано, но бывает слишком поздно, если речь идет о взрослом человеке, который использует речь и чувство ответственности главным образом в невротических целях. Не стану говорить, что надо начинать с нуля — это невозможно (поскольку опыт никогда не удается устранить, а понятые неудачи идут на пользу), и все же психоанализ через более или менее долгое время дает пациенту возможность в некотором смысле пе­реродиться, а главное, позволяет полностью рассчитаться со своим прошлым и навсегда расстаться с психоаналитиком.

 








Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.