Сделай Сам Свою Работу на 5

Я не включал в комнате свет и, катая голой, с ледяными пальцами, ногой черную гантель, смотрел в окно, мечтая покурить. Денег на сигареты не было.

В пьяном виде я имею обыкновение задираться, грубить и устраивать всякие глупости. Но в каком бы я ни был непотребном состоянии, я бы никогда не стал вмешивать в свои чудачества этого грузного, неповоротливого, с наверняка больной печенью человека. Ни подраться, ни убежать — что ж ему, умирать на месте за мою дурость?

— Не буду, — повторял я честно.

 

(можно сделать будто в окне услышал как они кричали, и на это Алеша попросил не задираться)

 

Молодые люди кричали что-то своим девушкам, которые появлялись то в одном, то в другом окне на втором или третьем этаже. Девушки прижимались лицами к стеклу; на их лицах была странная смесь интереса и презрения. Покривившись, ответив что-то неразборчиво, девушки уходили в глубь своих тошных квартир с обилием железной посуды на кухнях. Иногда, вслед за девушками, в окне на мгновенье появлялись раздраженные лица их матерей.

 

Наконец молодые люди разбредались, унося пузыри на коленях и мерзкое эхо поганого, неумного мата.

 

После второй рюмки Алеша веселел и пил все легче, по-прежнему неприязненно жмурясь, но уже не кашляя.

 

Понемногу разогревшись, порозовев своим ужасным лицом, он начинал говорить. Мир, казалось, открывался ему наново, детский и удивительный. В любом монологе Алеши неизменно присутствовал лирический герой — он сам, спокойный, незлобный, добрый, независтливый человек, которого стоит нежно любить. Чего бы не любить Алешу, если он такой трогательный, мягкий и веселый? — так думалось мне.

 

Иногда я по забывчивости пытался рассказать какую-то историю из своей жизни, о своей работе в кабаке, о том, что там происходили дикие случаи и при этом я ни разу не был ни избит, ни унижен, но Алеша сразу начинал нетерпеливо ерзать и в конце концов перебивал меня, не дослушав.

 

Покурив еще раз, оба донельзя довольные и разнеженные, мы вновь направлялись к ларьку, с сомнением оглядываясь на лавочку: нам не хотелось, чтобы ее ктонибудь занял.

 

 

У нас была традиция: мы неизменно посещали книжный магазин после первой, но никогда ничего не покупали. Алеша приобретал книги только в трезвом виде, после зарплаты, а я брал их в библиотеке.



 

Мы просто гуляли по магазину, как по музею. Трогали корешки, открывали первые страницы, разглядывали лица авторов.

 

— Тебе нравится Хэми? — спрашивал я, поглаживая красивые синие томики.

— Быстро устаешь от его героя, навязчиво сильного парня. Пивная стойка, боксерская стойка. Тигры, быки. Тигриные повадки, бычьи яйца...

Я иронично оглядывал Алешину фигуру и ничего не говорил. Он не замечал моей иронии. Мне так казалось, что не замечал.

 

Сам Алеша вот уже пятый год писал роман под хорошим, но отчего-то устаревшим названием «Морж и плотник». Никогда не смогу объяснить, откуда я это знал, что устаревшим.

 

Однажды я попросил у Алеши почитать первые написанные главы, и он не отказал мне. В романе действовал сам Алеша, переименованный в Сережу. В течение нескольких страниц Сережа страдал от глупости мира: чистя картошку на кухне (мне понравились «накрахмаленные ножи») и даже сидя на унитазе — рядом, на стене, как флюс, висел на гвозде таз; флюс мне тоже понравился, но меньше.

 

Я сказал Алеше про ножи и таз. Он скривился. Но выдержав малую паузу в несколько часов, Алеша неожиданно поинтересовался недовольным голосом:

 

— Ты ведь пишешь что-то. И тебя даже публикуют? Зачем тебе это надо, непонятно... Может, дашь мне почитать свои тексты?

 

На другой день утром он вернул мне листки и пробурчал, глядя в сторону:

 

— Знаешь, мне не понравилось. Но ты не огорчайся, я еще буду читать.

 

(можно сделать что он тут же из-под кровати достал коробку, оттуда тетрадь, тот немного попытался читать, и сказал что не понравилось. Он хотел забрать, но алеша не отдал, сказал что будет читать)

 

Я засмеялся от всей души. Мы уселись в маршрутку, и я старался как-то развеселить Алешу, словно был перед ним виноват.

 

Стояло дурное и потное лето, изнемогающее само от себя. В салоне пахло бензином, и все раскрытые окна и люки не спасали от духоты. Мы проезжали мост, еле двигаясь в огромной, издерганной пробке. Внизу протекала река, вид у нее был такой, словно ее залили маслом и бензином.

 

Маршрутка тряслась, забитая сверх предела; люди со страдающими лицами висели на поручнях. Моему тяжелому и насквозь сырому Алеше, сдавленному со всех сторон, было особенно дурно.

 

У водителя громко играло и сипло пело в магнитофоне. Он явно желал приобщить весь салон к угрюмо любимой им пафосной блатоте.

 

Одуревая от жары, от духоты, от чужих тел, но более всего от мерзости, доносящейся из динамиков водителя, я, прикрыв глаза, представлял, как бью исполнителя хорошей, тяжелой ножкой от стула по голове.

 

Пробка постоянно стопорилась. Машины сигналили зло и надрывно.

 

Алеша тупо смотрел куда-то поверх моей головы. По лицу его непрерывно струился пот. Было видно, что он тоже слышит исполняемое и его тошнит. Алеша пожевал губами и раздельно, почти по слогам, сказал:

 

— Теперь я знаю, как выглядит ад для Моцарта.

 

Не вынеся пути, мы вышли задолго до нашей работы и решили выпить пива. Друг мой отдувался и закатывал глаза, постепенно оживая. Пиво было ледяное.

 

— Алеша, какой ты хороший! — сказал я, любуясь им.

Он не подал виду, что очень доволен моими словами.

 

— А давай, милое мое дружище, не пойдем на работу? — предложил Алеша. — Давай соврем что-нибудь?

 

Мы, позвонив в офис, соврали, и не пошли трудиться, и сидели в тени, заливаясь пивом.

 

Потом прогуливались, едва ли не под ручку, точно зная, но не говоря об этом вслух, что к вечеру упьемся до безобразия.

 

— А вот и наш книжный! — сказал Алеша лирично. — Пойдем помянем те книги, которые мы могли бы купить и прочесть.

 

Мы снова бродили меж книжных рядов, задевая красивые обложки и касаясь корешков книг, издающих, я помню это всегда, терпкий запах.

 

— Гайто, великолепный Гайто... Взгляни, Алеша! Ты читал Гайто?

— Да, — скривился Алеша. — Я читал.

— И что? — вскинул я брови, предчувствуя что-то.

— Неплохой автор. Но эти его неинтересные, непонятно к чему упоминаемые забавы на турнике... этот его озабоченный исключительно своим мужеством герой, при том, что он, казалось бы, решает метафизические проблемы... один и тот же тип из романа в роман, незаметно играющий трицепсами и всегда знающий, как сломать палец человеку... Тайная эстетика насилия. Помнишь, как он зачарованно смотрит на избиение сутенера?

— Алеша, прекрати, ты с ума сошел, — оборвал я его и вышел из магазина, непонятно на что разозлившийся.

 

Товарищ мой вышел следом, не глядя на меня. Он был настроен пить водку и зорко оглядывал ларек с таким видом, словно ларек мог уйти.

 

— А русский американец, ловивший бабочек? Его книги? — спросил я спустя час.

— Странно, что ты знаешь литературу, — сказал Алеша вместо ответа. — Тебе больше пристало бы... метать ножи... или копья. И потом брить ими свою голову. Тупыми остриями.

 

— Особенно неприятен у него русский период, — ответил минуту спустя Алеша, доливая остатки водки. — Впрочем, американский период, кроме романа о маленькой девочке, я не читал... А многие русские романы отвратны именно из-за повествователя. Спортивный сноб, презирающий всех... — тут Алеша поискал слово и, не найдя, добавил: — ...всех остальных...

 

— Такой же, как ты, — вдруг добавил Алеша совершенно трезвым голосом и сразу заговорил о другом.

 

Он сидел на лавочке, огромный и грузный. Бока его белого, разжиревшего тела распирали рубаху. Я много курил и смотрел на Алешу внимательно, иногда забывая слушать.

 

Отчего-то я вспомнил давнюю Алешину историю про его отца. Он был инвалидом, не выходил из квартиры, лежал в кровати уже много лет. Алеша никогда не навещал родителя, хотя жил неподалеку. За инвалидом — своим бывшим мужем, с которым давно развелась, ухаживала Алешина мать.

 

— Последний раз я его видел в двенадцать, кажется, лет, — сказал Алеша. — Или в одиннадцать.

 

Было совсем непонятно: стыдится он этого или нет. Я немного подумал тогда про Алешу, его слова и его отца и ничего не решил. Я вообще не люблю размышлять на подобные темы.

 

 

Вскоре Алешу выгнали с работы, потому что он вовсе отвык приходить туда и делать хоть что-то в срок; впрочем, спустя какое-то время та же участь постигла и меня.

 

Мы долго не виделись с Алешей. Казалось, он за что-то всерьез обижен, но мне не было никакого дела до его обид.

 

Из представительства легиона мне так и не звонили.

 

Я не включал в комнате свет и, катая голой, с ледяными пальцами, ногой черную гантель, смотрел в окно, мечтая покурить. Денег на сигареты не было.



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.