Сделай Сам Свою Работу на 5

Леонид Сергеевич Соболев. Батальон четверых





 

 

Этот бой начался для Михаила Негребы прыжком в темноту. Вернее -

дружеским, но очень чувствительным толчком в спину, которым ему помогли

вылететь из люка самолета, где он неловко застрял, задерживая других.

Он пролетел порядочный кусок темноты, пока не решился дернуть за

кольцо: это был его первый прыжок, и он опасался повиснуть на хвосте

самолета. Парашют послушно раскрылся, и, если бы Негреба смог увидеть рядом

своего дружка Королева, он подмигнул бы ему и сказал: "А все-таки вышло

по-нашему!"

Две недели назад в Севастополе формировался отряд

добровольцев-парашютистов. Ни Королев, ни Негреба не могли, понятно,

упустить такого случая, и оба на вопрос, прыгали ли они раньше, гордо

ответили: "Как же... в аэроклубе - семь прыжков". Можно было бы для верности

сказать - двадцать, но тогда их сделали бы инструкторами, что, несомненно,

было бы неосторожностью; достаточно было и того, что при первой подгонке

парашютов обоим пришлось долго ворочать эти странные мешки (как бы критикуя

укладку на основании своего опыта) и косить глазом на других, пока оба не



присмотрелись, как же надо надевать парашют и подгонять лямки.

Однако все это обошлось, и теперь Негреба плыл в ночном небе, удивляясь

его тишине. Сюда, в высоту, орудийная стрельба едва доносилась, хотя

огненное кольцо залпов поблескивало вокруг всей Одессы, а с моря били

корабли, поддерживая высадку десантного морского полка (с которым должны

были соединиться парашютисты, пройдя с тыла ему навстречу). В городе

кровавым цветком распускался большой, высокий пожар. Там же, где должен был

приземлиться Негреба, было совершенно темно.

Впрочем, вскоре и там он различил огоньки. Было похоже, будто смотришь

с мачты на бак линкора, где множество людей торопливо докуривают папиросы,

вспыхивая частыми затяжками. Это и была линия фронта, и сесть следовало за

ней, в тылу у румын. Он потянул лямки, как его учили, и заскользил над боем

вкось.

Видимо, он приземлился слишком далеко от боя, потому что добрый час

полз в темноте, никого не встречая. Внезапно что-то схватило его за горло, и

он с размаху ударил в темноту кинжалом. Но это оказалось проволокой связи.



Негреба вынул из мешка кусачки и перекусил ее в нескольких местах, ползя

вдоль нее. Тут ему пришло в голову, что проволока может привести к румынской

части, где можно устроить порядочный аврал огнем из автомата.

Через час проволока привела в бурьян. Всмотревшись в рассветную мглу,

Негреба увидел трех коней и поодаль часового. Кони, почуяв человека,

захрапели, и пришлось долго выжидать, пока они привыкнут. За это время

Негреба надумал, что можно снять часового, вскочить на коня и помчаться по

деревне, постреливая из автомата. Он медленно пополз к часовому, держа в

левой руке автомат, в правой - кинжал. Именно эта правая рука провалилась на

ползке в непонятную яму и тотчас уперлась во что-то мягкое. Его кинуло в

жар, и он замер на месте. Откуда-то из-под земли шли громкие голоса.

Наконец он понял: мягкое и упругое препятствие оказалось одеялом,

закрывавшим отдушину погреба. Там слышался чужой говор, звенели шпоры,

стучала пишущая машинка. Негреба осторожно прорезал кинжалом дырку и

заглянул в погреб. Очевидно, это был штаб батальона, может быть, полка.

Румынские офицеры сгрудились у стола за картой, по которой им что-то

раздраженно показывал черноусый и давно не бритый пожилой офицер. В углу на

корточках сидели телефонисты. Они подозвали одного из офицеров, и тот начал

кричать в трубку. Негреба под этот шум вынул из сумки гранату. Одной ему

показалось мало. Когда в подвале снова начался громкий говор, он достал

вторую, потом третью и связал их вместе. Он собрался было кинуть их в



отдушину, но тут зацокали копыта, и к погребу подскакали еще двое. Негреба

дал им войти и тотчас же похвалил себя за это: все офицеры в подвале

вытянулись и встали "смирно" - очевидно, один из вошедших был большим

начальником.

Негреба швырнул гранаты в отдушину и кубарем покатился в бурьян.

Часовой крикнул, но в подвале грянуло и рвануло, и часовой исчез неизвестно

куда.

Уже рассвело, когда Негреба вышел в тыл переднего края румынских

окопов. Он залег в копне и стал выжидать. Промчался одинокий всадник. Он

скакал во весь дух, оглядываясь и пригибая голову к шее коня. Негреба навел

на него автомат, но где-то близко простучала очередь, и всадник свалился.

Негреба обрадовался: видно, рядом прятался еще один наш парашютист. Снова

застучал автомат, и Негреба понял, что он бьет из кустов рядом.

Он решил переползти по кукурузе к товарищу (все же вдвоем лучше), но

тут завыли мины и стали рваться у кустов одна за другой, и автомат замолк.

Тогда из ложбинки показалось несколько румын, беспрерывно стреляющих по

кустам, где сидел неизвестный Негребе товарищ. Негреба в их трескотню

добавил свою очередь. Несколько румын упало, остальные кинулись в кукурузу.

Все снова стихло, только издали доносилась стрельба. Он пополз к кустам и

нашел там Леонтьева. Тот лежал ничком, подбитый миной. Негреба повернул его.

Леонтьев открыл глаза, но тут же закрыл их и негромко сказал:

- Миша... пристрели... не выбраться...

Негреба взглянул в его белое, восковое лицо и вдруг отчетливо понял,

что тут, в этих кустах, он найдет и свой собственный конец: пронести

Леонтьева через фронт один он не сможет, оставить его здесь или выполнить

его просьбу - тоже. Все в нем похолодело и заныло, и он ругнул себя - нужно

ему было лезть сюда... Шел бы сам по себе, целый и сильный, выбрался бы...

Но хотя жалость к себе и своей жизни, с которой приходится расставаться

из-за другого, и сжимала его сердце, он прилег к Леонтьеву и сказал так

весело, как сумел:

- Это, друг, всегда поспеется... Сперва перевяжу... Отсидимся: двое -

не один...

На перевязку ушли оба пакета - леонтьевский и свой. Леонтьев

почувствовал себя лучше. Негреба устроил его поудобнее, всунул ему в руки

автомат и сказал:

- Ты за кинжальную батарею будешь. Лежи и нажимай спуск, только и

делов! Отобьемся. Слышь, наши близко.

В самом деле, впереди, за румынскими окопами, шла яростная стрельба.

Видимо, десантный полк атаковал румын. Но от этого было не легче: скоро

румыны, выбитые из окопов, хлынут назад, и кустик с двумя моряками окажется

как раз на пути их отступления. Надо было приготовиться к этому. Негреба

выложил перед собой гранаты, запасной диск к автомату и повернулся к

Леонтьеву:

- Гранаты у тебя есть?

- Есть, - ответил тот, примеряясь, сможет ли он хоть немного водить

перед собой автоматом. - Три штуки. Гранаты возьми, а диск мой не тронь. Сам

стрелять буду... Наложим их, Миша, пока дойдут, а?

- Факт, наложим, - сказал Негреба, и они замолчали.

Бой приближался. Стрельба доносилась все ближе. Солнце уже грело

порядочно, и теплый, горький запах трав подымался от земли. Ждать последнего

боя - и с ним смерти - было трудно. Сбоку, метрах в трехстах, виднелась

глубокая балка, где можно было бы отлично держаться и бить румынских

фашистов с фланга. Но перенести туда Леонтьева он не мог.

Он заставил себя смотреть перед собой, на ложбинку, откуда должны были

появиться враги. И уже хотелось, чтобы это было скорее: ему показалось, что

нервов у него не хватит и что, если это ожидание еще продлится, он оставит

Леонтьева в кустах и один поползет к балке, в сторону от пути отходящих

батальонов.

- Наши сзади, - сказал вдруг Леонтьев. - Слышишь?

Негреба и сам слышал сзади четкие недолгие очереди, но боялся этому

верить. Леонтьев зашевелился и закричал слабым, хриплым голосом:

- Моряки!.. Сюда!..

Он пытался подняться, но снова упал на траву. Негреба высунул голову из

куста и в желтой кукурузе увидел неподалеку черную бескозырку, левее -

вторую. Он встал во весь рост и замахал рукой:

- Моряки!.. Перепелица, чертяка, право на борт, свои!

Два парашютиста перебежали по кукурузе к кустам.

Это были Перепелица и Котиков. Они прилегли в куст, и Негреба наскоро

сообщил им обстановку и свой план: перебежать в балку и бить отходящих румын

с фланга.

- Тут нам не позиция, тут нас, как курей, задушат, - сказал он. -

Тащите Леонтьева, я прикрывать буду.

Котиков и Перепелица подняли раненого. Тот стиснул зубы и закрыл глаза:

каждый толчок на бегу отдавался острой болью. До балки оставалось еще метров

восемьдесят, когда из ложбинки затрещали выстрелы и выскочило больше десятка

румын. Негреба ответил огнем из автомата, но и остальным двоим пришлось

положить Леонтьева и тоже вступить в бой. Отбившись, моряки наконец

скатились в балку и там нашли еще одного парашютиста - Литовченко. Он лежал,

хозяйственно обложившись гранатами и выставив из травы черное дуло автомата.

Увидев краснофлотцев, он возбужденно сказал:

- А я уж думал - мне труба! Лежу один как перст, а их сейчас попрет -

только считай... Ну, теперь нас сила!

Леонтьев был без сознания. Негреба осмотрел повязки: они были в крови.

Тогда он снял с себя форменку, разорвал ее и сделал новую перевязку.

Перепелица тем временем достал бисквиты и шоколад.

- Позавтракаем пока, что ли, - сказал он. И остальные тоже вынули свои

пайки. Но сухие бисквиты не лезли в горло, а шоколад забивал рот и

проглотить его было трудно. Во рту пересохло от бега, солнце уже пекло, и

каждый из них дорого дал бы за глоток воды. Но все, оказывается, опорожнили

свои фляги еще ночью. Только у Литовченко случайно оказалось немного воды, и

он протянул фляжку Негребе:

- Дай ему. Горит человек.

Негреба осторожно влил воду в рот Леонтьева. Тот глотнул и открыл

глаза.

- Держись, Леонтьич, - сказал Негреба, - гляди, нас теперь сколько...

Факт, пробьемся!

Леонтьев не ответил и снова закрыл глаза. Перепелица негромко сказал:

- Поперли руманешти, гляди...

И точно, из ложбинки прямо на те кусты, где недавно еще были моряки,

выбежала первая толпа отступающих румын. Впереди всех и быстрее всех бежало

шесть немцев-автоматчиков. Они добежали до кустов, залегли и открыли огонь

по отступающим румынам.

- Вот это тактика! - удивился Негреба. - Что ж, морячки, поможем

немцам?.. Только чур не по-ихнему: прицельно бить, не очередями.

Он засучил рукава тельняшки и выстрелил первым в офицера,

размахивающего пистолетом. Из балки во фланг отступающим ударили пули

моряков.

Можно было и не стрелять. Румыны не заметили бы этой горсточки,

спрятанной в балке, и моряки прошли бы к себе в тыл без потерь. Но они

стреляли, открывая огнем свое присутствие здесь, стреляли, потому что каждый

выстрел уничтожал еще одного врага, стреляли, помогая атаке десантного

полка.

Под этим огнем офицерам не удалось ни остановить, ни собрать выбежавшие

из окопов роты. Тогда немецкие автоматчики перенесли огонь на моряков, и

кто-то из офицеров собрал десятка два солдат и повел их на балку. Это был

уже настоящий бой. Моряки отбили две атаки. Наконец волна румын прошла,

оставив в кукурузе и у балки неподвижные тела. Перепелица оглянул поле боя.

- Порядком наложили! - сказал он удовлетворенно. - А как у нас с

патронами, ребята?

С патронами было плохо. На автоматчиков и на отражение двух атак моряки

израсходовали почти весь запас. Это было тем хуже, что теперь должны были

побежать румыны соседнего участка, и, по всем расчетам, они неминуемо должны

были наскочить на балку. Негреба предложил повторить маневр и перебраться в

соседнюю, которая опять окажется с фланга отступающих, но, посмотрев на

Леонтьева, сам отказался от этой мысли. Моряки помолчали, обдумывая. Потом

Негреба сказал:

- Что ж... Видно, тут надо держаться. Патроны беречь на прорыв.

Отбиваться будем только гранатами. По тем, кто вплотную набежит.

Они замолчали, выжидая, когда появятся враги. Потом Перепелица достал

из мешка офицерский пистолет и посмотрел обойму.

- Шесть патронов, - сказал он. - А нас пятеро, Хватит. Разыграем, что

ли, кому? Понятно?

- Понятно, - сказал Литовченко.

- Ясно, - подтвердил Котиков.

- Точно, - добавил Негреба.

Он сорвал четыре травинки и откусил одну, подровняв концы, зажал в

кулак и протянул Литовченко.

- Откуда у тебя ихний пистолет? - спросил тот Перепелицу, вытягивая

травинку, и закончил облегченно: - Не мне, длинная.

- Пристукнул ночью офицера, - ответил Перепелица. - Вещь не тяжелая, а

пригодится... Тащи ты, Котиков.

- Может, лучше свои патроны оставить? - раздумчиво сказал тот,

осторожно таща травинку. - Погано ихними-то пулями...

Его травинка тоже оказалась длинной.

- Коли ранят, с автоматом не управишься, а этим и лежа всех достанешь,

- сказал Перепелица деловито и потянул травинку сам. - Тоже длинная.

Выходит, Миша, тебе... Только ты не торопись. Когда вовсе конец будет,

понятно?

- Ясно, - сказал Негреба и положил пистолет под руку.

- Кажись, пошли, - негромко сказал Котиков. - Ну, моряки... Коли ничего

не будет, свидимся.

И моряки замолчали. Только изредка стонал Леонтьев. Перепелица

перекинул Негребе бушлат:

- Прикройся. Лежишь, что зебра полосатая. За версту видать.

- Все одно видать, - ответил Негреба. - Лучше уж так. Хоть увидят, что

моряки.

И они снова замолчали, вглядываясь в лавину румын, покатившуюся к

балке.

Румыны выбегали из окопов, падали на землю, отстреливаясь от кого-то,

кто наседал на них, снова вскакивали, перебегая метров на пять-шесть. Они

двигались плотной цепью, почти рядом друг с другом, и с каждой перебежкой

все ближе и ближе были к горсточке моряков. Около сотни их побежали прямо на

балку, видимо чуя, что они смогут укрыться от огня преследующих их моряков

десантного полка. Они еще раз залегли, отстреливаясь, потом, как по команде,

вскочили и ринулись к балке.

Уже видны были их лица, небритые, вспотевшие, искаженные страхом. Они

были так близко, что тяжелый запах пота, казалось, ударял в нос. Они бежали

к балке молча и дружно.

И тогда на их пути встал Негреба, встал во весь рост - крепкий и

ладный, в полосатой тельняшке, с автоматом в левой руке и с поднятой

гранатой в правой.

- Эй, антонески, огребай матросский подарок! - крикнул он в исступлении

и швырнул гранату. Вслед за ней из балки вылетели еще три. Ахнули взрывы.

Румыны попадали. Другие отшатнулись и, петляя, двинулись по сторонам. Моряки

бросили еще четыре гранаты. Проход расширился. Перепелица крикнул:

- Мишка, а ведь прорвемся! Хватай Леонтьева!

Моряки мгновенно поняли его, и каждый свободной рукой подхватил

раненого. Они ринулись в образовавшийся проход между румынами, и Леонтьев от

боли пришел в себя и снова стиснул зубы, чтобы вытерпеть этот стремительный

яростный бег. Они проскочили уже самую гущу, когда он увидел, что румыны

кинулись за ними. Он разжал зубы и глянул на Перепелицу.

- Бросьте меня... Пробивайтесь...

Перепелица выругал его на бегу, и он замолчал.

Румыны подскочили уже близко. Моряков было всего пятеро, а их сотни.

Враги, видимо, поняли это и решили взять моряков живьем. Рослый солдат

прыгнул на Перепелицу, пытаясь ударить его штыком. Котиков выпустил ногу

Леонтьева и выстрелил румыну в затылок, но другой кинулся на него.

Перепелица подхватил румынскую винтовку и сильным ударом штыка повалил

солдата, за ним второго и третьего. Потом он бросил винтовку, сорвал с пояса

гранату и далеко кинул ее в подбегавших солдат. Те отшатнулись, но граната

взорвалась среди них. Оставшиеся в живых залегли и открыли огонь. Пули

засвистели вокруг моряков. Перепелица упал и крикнул:

- Тащите вдвоем, мы с Котиковым задержим!

Моряки тоже упали в траву и стали отстреливаться последними патронами.

Негреба и Литовченко тащили ползком Леонтьева, а остальные двое ползли за

ними, сдерживая румын редким, но точным огнем. Наконец те отстали, спеша

уйти в тыл, а моряки неожиданно для себя провалились в опустевший румынский

окоп.

Тут они опомнились и осмотрелись: у Котикова пулей была пробита щека, у

Перепелицы две пули сидели в ляжке. Литовченко тоже обнаружил, что он ранен.

На перевязки ушли все форменки.

Румыны были уже далеко за кустами, и впереди, очевидно, были только

свои. Моряки устроили Леонтьева в окопе поудобнее, принесли ему воды, обмыли

и напоили, положили возле него румынский автомат и гранаты, найденные в

окопе. Он смотрел на все эти заботы, слабо улыбаясь, и глаза его, полные

слез, лучше всяких слов говорили о том, что было в его душе. Взгляд этот,

вероятно, смутил Негребу, потому что он встал и сказал с излишней

деловитостью:

- Полежи тут, больше трясти не будем. Сейчас носилки пришлем. Идем

своих искать.

И они встали в рост - четыре человека в полосатых тельняшках, в черных

бескозырках, окровавленные, перевязанные обрывками форменок, но сильные и

готовые снова пробиваться сквозь сотни врагов.

И, видимо, сами они поразились своей живучей силище. И Перепелица

сказал:

- Один моряк - моряк, два моряка - взвод, три моряка - рота... Сколько

нас? Четверо?.. Батальон, слушай мою команду: шагом... арш!

 

 

 








Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.