Сделай Сам Свою Работу на 5

ЧТО ПРИНЕС ФАШИЗМ НАРОДАМ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

 

«План Барбаросса»

 

Мы находимся в Европе за несколько дней до начала варварской агрессивной войны против Советского Союза. По всей территории германской империи и оккупированных стран идут широкие передвижения войск, к тому же не в восточном направлении, а замысловатым образом, по кругу. Особенно сильно заметно передвижение войск на Атлантическом побережье, на территории, протянувшейся от Норвегии до Южной Франции. Германский генеральный штаб старается создать видимость того, будто он готовится к высадке на английском берегу. Весь этот широкий, сбивающий с толку маневр направлен на то, чтобы отвлечь внимание от фактической оперативной цели.

22 июня в 3 часа 30 минут адская машина заработала. Гитлер попытался убедить немецкий народ и мир в том, что Советский Союз сам готовился к нападению. Нацистские главари рассчитывали, что правда никогда не дойдет до немецкого народа. Как во многом другом, они ошиблись и в этом.

Лишь несколько недель продолжается агрессивная война фашистов, когда Гитлер в доверенном кругу заявляет: «Эту войну Россия уже практически проиграла». Однако Советский Союз, несмотря на все ожидания Гитлера, не разваливается, поэтому Гитлер прибегает ко все более жестоким средствам. Через несколько месяцев после начала боевых операций он посылает в войска секретную директиву, озаглавленную: «О применении военного права на территории Барбаросса».[15]

 

«Преступные действия гражданских лиц противника, – гласит секретная директива, – до особого распоряжения подлежат изъятию из сферы действия военных судов. Этих лиц, точно так же как партизан и стреляющих из-за угла, боевые части должны беспощадно уничтожать на местности или при побеге. Там, где этих мер не принимали или их осуществление не было возможным, надо собрать подозревающихся в действиях лиц, привести их к офицеру, который решит, подлежат ли они расстрелу. По отношению к таким населенным пунктам, в которых на наши части происходит нападение из-за угла, нужно применять коллективное привлечение к ответственности».

 

Через три месяца после начала войны, 16 сентября 1941 г., командующий Кейтель рассылает дополнительное предписание армии об исполнении вышеупомянутых мер. «В каждом выступлении против немецкой оккупационной власти, какие бы ни были внешние обстоятельства, нужно искать коммунистическую инициативу, – пишет он. – Чтобы задушить такие происки в зародыше, нужно применять самые энергичные средства уже при первом выступлении. Нужно считать установленным, что в этой стране человеческая жизнь ничего не стоит и устрашающего действия можно добиться лишь необыкновенно жестокими средствами. В соответствии с этим за жизнь одного немецкого солдата можно считать соответствующим наказанием смертную казнь 50 – 100 коммунистов».

Из месяца в месяц в боевые подразделения прибывает все больше и больше таких секретных предписаний – настоящий поток инструкций. Однако особенно достоин внимания боевой приказ фельдмаршала Вальтера фон Реихенау от 10 октября 1941 г., адресованный армии, впоследствии уничтоженной под Сталинградом. «В поведении наших частей по от-. ношению к большевистскому строю еще много неясных представлений, – пишет Рейхенау. – Основной целью нашего похода против жидовско-большевистского строя является полный разгром средств власти этой системы и искоренение азиатского влияния из круга европейской культуры. Поэтому наши части, ведущие борьбу на восточном пространстве, являются не только солдатами, выполняющими правила военной науки, но и беспощадными бойцами народной идеи. Поэтому солдаты должны встречать с пониманием наказание этой расы низшего порядка».

 

Кого нужно казнить

 

В этой атмосфере рождается пресловутый «Военный приказ о комиссарах», который отдает один из оперативных офицеров ставки Гитлера, генерал Вальтер Варлимонт. В соответствии с ним «носителей политической власти, комиссаров, политических офицеров частей нельзя брать в плен, а необходимо расстреливать на месте, самое позднее в пересыльных лагерях. Перевозка их в тыл запрещена».

Этот совершенно открытый, незамаскированный приказ об убийствах слово в слово выполняют на всех участках фронта. Как происходит выполнение этого приказа, мы знаем от такого значительного лица, как генерал Эрвин Лахузен, заместитель бывшего начальника германской военной разведки и контрразведки адмирала Канариса. В связи с этим Лахузена в качестве свидетеля допрашивал Нюрнбергский Международный Трибунал. Вот выдержка из допроса:

«ЭЙМЕН: В 1941 году вы присутствовали на совещании, на котором был также генерал Рейнеке?

ЛАХУЗЕН;Да.

ЭЙМЕН: Кем был генерал Рейнеке?

ЛАХУЗЕН: Генерал Рейнеке был тогда начальником общего управления, то есть управления ОКВ.

ЭЙМЕН: Можете ли вы как можно более точно и определенно сообщить нам, кто присутствовал на этом совещании?

ЛАХУЗЕН: На этом совещании, на котором я присутствовал в качестве заместителя Канариса и которое запечатлено в записях, сделанных мною для Канариса, председательствовал генерал Рейнеке, затем присутствовали обергруппенфюрер СС Мюллер, кроме того, полковник Брейер, который представлял отдел военнопленных, и затем я, присутствовавший в качестве представителя Канариса, то есть отдела разведки.

ЭЙМЕН: Объясните Трибуналу, кто такой Мюллер и почему он присутствовал на этом совещании.

ЛАХУЗЕН: Мюллер был начальником управления в главном имперском управлении безопасности и принял участие в этом заседании, так как он отвечал за проведение мероприятий, касавшихся русских военнопленных, а именно за проведение экзекуций.

ЭЙМЕН: Каковы были цели этого совещания?

ЛАХУЗЕН: Это совещание имело своей задачей комментировать полученные до этого времени приказы об обращении с русскими военнопленными, разъяснить их и, сверх того, обосновать.

ЭЙМЕН: Устанавливалось ли из обсуждения на этом совещании, в чем суть этих инструкций и указаний?

ЛАХУЗЕН: Содержание сводилось в основном к следующему. Предусматривались две группы мероприятий, которые должны были быть осуществлены. Во-первых, умерщвление русских комиссаров и, во-вторых, умерщвление всех тех элементов среди русских военнопленных, которые должны были быть выявлены СД, то есть большевиков или активных носителей большевистского мировоззрения.

ЭЙМЕН: Объясните теперь, пожалуйста, Трибуналу, что произошло и что было сказано на этом совещании?

ЛАХУЗЕН: Совещание открыл генерал Рейнеке и в качестве введения прокомментировал приказы в таком духе, как я уже говорил. Он заявил, что необходимо принять эти меры, и особенно необходимым он считал добиться того, чтобы и армия, и в особенности офицерский состав, уяснила себе это, так как они поныне пребывают мысленно где-то в ледниковом периоде, а не в национал-социалистской действительности.

ЭЙМЕН: Были ли какие-либо обсуждения международного права на этом совещании?

ЛАХУЗЕН: Нет. В этой связи о международном праве не говорилось.

ЭЙМЕН: Теперь объясните, пожалуйста, Трибуналу из того, что вы узнали на этом совещании, каким образом производился отбор этих военнопленных и как устанавливалось, кого из них убивать?

ЛАХУЗЕН: Отбор военнопленных производили специально предназначенные для этого особые команды СД, причем по совершенно своеобразному и произвольному принципу. Некоторые руководители этих айнзатцкоманд придерживались расового принципа, то есть, если практически какой-либо из военнопленных не имел определенных расовых признаков или безусловно был евреем или еврейским типом, или если он являлся представителем какой-то низшей расы, над ним производилась экзекуция. Иные руководители этих айнзатцкоманд производили отбор по принципу интеллекта или интеллигентности военнопленных. Другие руководители таких айнзатцкоманд тоже имели свои принципы отбора.

ЭЙМЕН: Узнавали ли вы из официальных донесений, которые вы получали, о том, как выполнялись эти приказы?

ЛАХУЗЕН: О том, что действительно происходило, мы в ходе событий информировались нашими специальными органами, которые работали либо на фронте, либо в этих лагерях.

ЭЙМЕН: Сведения, которые вы получали, были секретными, недоступными для других?

ЛАХУЗЕН: Информация, которую мы получали, считалась секретной, как и всякая информация, получаемая в нашем отделе. Но на практике это было известно широким военным кругам, а именно то, что происходило в лагерях во время отборов.

ЭЙМЕН: Знали ли вы из официальных источников о приказе клеймить русских военнопленных?

ЛАХУЗЕН: Я узнал об этом на совещании, как я уже сказал ранее, на котором присутствовали начальники отделов. Военнопленные, большинство военнопленных, оставались в зоне военных операций и никак не обеспечивались даже тем, что было предусмотрено для обеспечения военнопленных, то есть у них не было жилья, продовольственного снабжения, врачебной помощи и т. п., и ввиду такой скученности, недостатка пищи или полною отсутствия ее, оставаясь без врачебной помощи, валяясь большей частью на голом полу, они умирали. Распространялись эпидемии…

ЭЙМЕН: Вы лично были на фронте и видели эти условия?

ЛАХУЗЕН: Я совершил ряд поездок вместе с Канарисом и кое-что из описанного мною видел собственными глазами. Эти записи того времени, которые я вел, были найдены среди моих бумаг».

«Кое-что» и все вандальские злодеяния фашизма с их кошмарными подробностями раскрываются в дальнейших документах и показаниях.

 

«Народ господ» за работой

 

На Восточном фронте происходит странный процесс. Германский генеральный штаб заявляет о постоянных победах, о все новых и новых наступлениях, а для немецких солдат все более неощутимыми становятся «победы»… Чем больше продвижение вперед, тем тяжелее становится положение и тем бесперспективнее конечная развязка. Где-то произошла какая-то большая, непоправимая ошибка – это уже чувствуют многие, в одинаковой мере «вверху» и «внизу».

И это относится не только к чисто военно-стратегической оценке обстановки, но и к будущему «использованию» оккупированных территорий. Наконец, крупные капиталистические заправилы германского империализма не для того осуществили новейший «дранг нах Остен», окрещенный «планом Барбаросса», чтобы кормить и снабжать всем население, а как раз наоборот, им были нужны здешние неисчерпаемые сырьевые ресурсы и рабочая сила.

Пресловутый имперский комиссар Украины Эрих Кох, которого впоследствии польский суд приговорил к смерти, это и заявляет в те дни в публичной речи, произнесенной в Киеве: «Мы – народ господ! Мы должны сознавать, что даже самый простой немецкий рабочий в тысячу раз ценнее с расовой и биологической точек зрения, чем здешнее население. Я выжму из этой страны даже последнюю каплю. Я не для того пришел сюда, чтобы раздавать благословение. Население должно работать, работать и снова только работать. Мы пришли сюда не для того, чтобы раздавать манну…»

Однако имперский комиссар оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг считал бы более целесообразным, если бы это выжимание происходило так, чтобы у русского населения оставалась работоспособность. Об этом он сразу же направляет памятную записку Гитлеру, который с целью «изучения» передает ее Гиммлеру. Однако вездесущего начальника СС не интересуют «экономические размышления» Розенберга. Поэтому он чернит Розенберга перед фюрером, затем созывает своих генералов и сообщает им свое мнение обо всем этом «свинстве Розенберга»: «Мне совершенно безразлично, как живут русские или чехи. Живут другие народы зажиточно или околевают с голоду – это интересует меня лишь постольку, поскольку они нужны нам в качестве слуг в интересах защиты нашей собственной культуры. Свалятся ли от изнурения при рытье противотанкового рва десятки тысяч русских женщин – меня это интересует лишь с той точки зрения, будет ли готов противотанковый ров для Германии».

Одним словом, Гиммлер не разрешает влиять на себя и увести себя на «ложный путь», но чтобы предупредить дальнейшие «придирки» со стороны Розенберга, вызывает к себе заместителя начальника гестапо Мюллера, которому дает указание о «более скромных» методах.

Мюллер немедленно направляет циркуляр в подразделения лагерей, в котором предупреждает о том, что впредь «запрещается осуществлять казни в лагерях или в их непосредственных окрестностях. Если какой-нибудь из лагерей находится вдоль границы польского генерал-губернаторства, то военнопленных, подлежащих казни, нужно отвозить по возможности с целью осуществления казни на бывшую советскую территорию».

Хотя охрана пленных организована с истинно немецкой тщательностью, при таких перспективах побеги значительно увеличиваются, ведь военнопленным нечего терять. По инициативе ОКВ тогда появляется пресловутый приказ под условным наименованием «Кугель-Эрлас», который предписывает, как быть с теми, кто попытается бежать из этого ада.

 

«Всякого пленного офицера или сержанта, задержанного при бегстве – независимо от того, идет речь о побеге во время перевозки, об индивидуальном или массовом побеге, – нужно передавать СД с обозначением «III степень». О задержанных при бегстве нужно докладывать как о «бежавших и пропавших» армейским органам учета военнопленных. Также нужно обращаться и с их почтой, в случае заинтересованности Международного Красного Креста нужно давать точно такой же ответ. Полицейские органы передают задержанных беглецов в концентрационный лагерь Маутхаузен. Во время перевозки – но не по дороге к железнодорожной станции, если это может видеть общественность, – пленных нужно заковывать в кандалы. Командованию лагеря Маутхаузен нужно сообщить, что передача пленных происходит в рамках приказа «Кугель-Эрлас». ОКВ попросили предупредить лагеря военнопленных, находящихся в их ведении: в интересах маскировки задержанных беглецов снабжать направлением в Маутхаузен не непосредственно, а передавать их местным органам полиции для пересылки».

 

Удивительно, что об этом ужасном приказе об убийствах, в осуществлении которого в какой-либо форме участвуют почти все организации насилия, на Нюрнбергском процессе никто даже и знать не хотел. В том числе и сам Эрнст Кальтенбруннер, который после Гиммлера был самым могущественным человеком в главном имперском управлении безопасности и поэтому в силу необходимости должен был играть немалую роль в этом деле, что и выяснилось в ходе перекрестных допросов.

 

Вот несколько выдержек из процесса:

«ПРОКУРОР: В связи с концентрационным лагерем в Маутхаузене перед судом лежит документ, о котором мы бы хотели знать и ваши взгляды. Речь идет о пресловутом приказе «Кугель-Эрлас». Когда вы об этом получили сведения?

КАЛЬТЕНБРУННЕР: Сам я не знаком с этим приказом. Впервые я услышал о нем в конце 1944 года или в начале 1945-го от Фегелейна, бывшего офицером связи Гиммлера при Гитлере. Уже само название «Кугель-Эрлас» было для меня неизвестным, поэтому я спросил Фегелейна, что оно означает. Он ответил, что это условное наименование одного из приказов фюрера, который связан с определенным видом военнопленных, но больше, сказал он, он сам не знает. Я не удовлетворился этим разъяснением, поэтому еще в тот же день связался по телеграфу с Гиммлером и попросил его ознакомить меня с приказом «Кугель-Эрлас». Через несколько дней после этого по поручению Гиммлера у меня появился Мюллер и ознакомил меня с приказом, который, однако, исходил не от Гитлера, а от Гиммлера и в котором Гиммлер писал, что этим путем пересылает мне устное распоряжение Гитлера.

ПРОКУРОР: Прошу вас, отвечайте недвусмысленно: вы знаете так называемый приказ «Кугель-Эрлас» или нет?

КАЛЬТЕНБРУННЕР: Я уже сказал, что я этого приказа не знаю.

ПРОКУРОР: Вы давали предписание, которое дополняет этот приказ?

КАЛЬТЕНБРУННЕР: Не давал.

ЭЙМЕН: Были ли вы знакомы с Иозефом Нидермейером, подсудимый? С Иозефом Нидермейером?

КАЛЬТЕНБРУННЕР: Нет, не помню, чтобы я его знал.

ЭЙМЕН: Хорошо. Тогда, возможно, этот документ восстановит вашу память.

Абзац первый:

 

«С осени 1942 года и до мая 1945 года так называемые тюремные бараки в концентрационном лагере в Маутхаузене были под моим надзором».

 

Абзац второй:

 

«В начале декабря 1944 года так называемый «Кугель-Эрлас» был показан мне в политическом отделе концентрационного лагеря в Маутхаузене. Это были два приказа, и под каждым из них стояла подпись Кальтенбруннера».

 

У главного эксперта Гиммлера по убийствам даже не нашлось что сказать, поэтому он промолчал. Однако у отдельных старых членов офицерского корпуса вермахта этот циничный приказ об убийствах, попирающий международное право, как видно, не встречает должного понимания, поэтому 18 октября 1942 г. Гитлер вынужден отдать дополнительное распоряжение всем фронтовым штабам.

«За невыполнение этого приказа, – пишет Гитлер, – буду предавать военному трибуналу всех тех командиров и офицеров, которые прекратили выполнение этого приказа, или не сообщили его в подразделения, или же выполнили его способом, противоположным приказу». Генерал Йодль сразу же приложил к распоряжению Гитлера предписание о проведении приказа в жизнь, в котором, в частности, устанавливается: «Имена тех офицеров и унтер-офицеров, которые проявляют слабость, беспощадно нужно докладывать или в данном случае нужно немедленно привлекать их к строгой ответственности. Поскольку целесообразно задерживать отдельных беглецов-военнопленных для допроса, то они также подлежат расстрелу сразу после допроса».

При виде такой дьявольской злобы в человеке невольно возникает вопрос: неужели не нашлось ни одного человека, хотя бы среди военных руководителей, который – если уж и не из соображений человечности, то хотя бы из соображений лишь чисто международного права – протестовал бы против выполнения такого приказа. Нет, не нашлось. Даже в ходе самых тщательных розысков материалов Нюрнбергского процесса такого человека найти не удалось. Сам главнокомандующий сухопутных сил фельдмаршал Вильгельм Кейтель тоже дает жалкие ответы, когда в связи с этим он подвергается допросу на Нюрнбергском процессе. А именно:

«ПРОКУРОР: Разве вы тоже одобрили и нашли правильным приказ о расстрелах?

КЕЙТЕЛЬ: Я не мог ничего сказать против него, с одной стороны, боясь угрозы наказания, с другой стороны, потому, что и так я не смог бы его изменить без личного указания Гитлера.

ПРОКУРОР: Ну, и вы считали правильным этот приказ?

КЕЙТЕЛЬ: По своим внутренним убеждениям я не считал его правильным, но, после того как он был отдан, я не мог ему противиться.

ПРОКУРОР: Но ведь вы были фельдмаршалом, выросшим на традициях Блюхера, Гнейзенау и Мольтке. Как вы могли беспрекословно терпеть, чтобы молодых людей убивали одного за другим?

КЕЙТЕЛЬ: Причины, по которым я не выступил против приказа, я уже перечислил Сейчас я уже не могу изменить этого. Эти вещи произошли, и я знаком с их последствиями.

ПРОКУРОР: Вы были генерал-фельдмаршалом, Кессельринг, Мильх и другие – то же самое. Как оказалось возможным, что из вас, которые были в таких чинах и могли оглядываться на такие военные традиции, не нашлось никого, кто был бы достаточно храбр, для того чтобы выступить против убийств, выполненных с таким хладнокровием?

КЕЙТЕЛЬ: Я не выступил против. Большего в связи с этим сказать не могу, а от имени других делать здесь заявление не могу.

ПРОКУРОР: Ну, тогда перейдем к другому вопросу. Помните ли вы, что вы велели задерживать на Восточном фронте также французских солдат, воюющих на стороне русских? В связи с этим вы отдали следующее приказание, зачитываю: «Серьезное следствие против членов семей французов, воюющих на стороне Советов, которые могут находиться на территории оккупированной Франции, установило бы, что члены семей помогали известным лицам в бегстве из Франции. Нужно принять серьезные меры. Необходимые приготовления сделает ОКВ в сотрудничестве с соответствующим командующим во Франции и находящимися там подразделениями полиции и СС. Подпись: Кейтель». Вы можете вообразить что-нибудь ужаснее, чем выступать военным насилием против матери только потому, что она помогла своему сыну, чтобы он дрался на стороне союзников своей родины? Можно представить более гнусную мерзость?

КЕЙТЕЛЬ: Я много всякого могу себе представить, учитывая, что я сам потерял двух сыновей в этой войне.

ПРОКУРОР: Обвиняемый! Поймите, наконец, разницу между моим и вашим пониманием! Потерять детей на войне – это ужасная трагедия. Но выступить военным насилием против матери, сын которой желает сражаться на стороне союзников своей родины, – это гнусная мерзость! Не понимаете? Первое – ужасная трагедия, второе – гнусная мерзость, вершина жестокости. Это большая разница.

КЕЙТЕЛЬ: Я сожалею, что отдельных родственников сделали ответственными за преступления их: детей.

ПРОКУРОР: Я не желаю здесь терять время, чтобы глубже проанализировать суть вашего выражения «преступленье». Но я протестую против применения выражения и отклоняю его».

 

Тайна Катынского леса…

 

Счастливая звезда Гитлера уже начинает склоняться к закату, когда – или, может быть, именно поэтому – нацистская пропагандистская машина ошеломляет мир огромной сенсацией: в Катынском лесу, расположенном вблизи от Смоленска, наткнулись на братскую могилу 10 тыс. польских офицеров, которых якобы убили советские власти.

Что же, собственно, случилось в Катынском лесу?

Летом 1942 года немецкая организация принудительного труда «Тодт» возводила постройки в окрестностях Смоленска. Среди подневольных рабочих было и восемь поляков, которые от проживающего там некоего Парфена Киселева слышали, что вблизи находятся таинственные общие могилы. Затем в один прекрасный день, когда охрана стала немного слабее, поляки нашли указанное место, раскопали одну могилу, затем снова забросали ее землей и поставили над ней простой деревянный крест. После этого долгое время никто не заботился об этих могилах.

Но на следующее лето на эти могилы обращают внимание волки. В феврале 1943 года охотники – следуя по волчьим следам – обратили внимание на земляные насыпи в молодом хвойном лесу между деревней Гнездово и Катынской железнодорожной станцией. Весной раскапывают могилы руками советских военнопленных. В могилах – разложившиеся трупы 4183 польских офицеров, расположенные в двенадцать рядов друг на друге. Немецкая пропаганда начинает говорить «о более 10 тыс. поляков, убитых Советами».

Как только позволяют условия, немецкие власти во главе с имперским руководителем здравоохранения Леонарде Конти привозят на место международную следственную комиссию. Ее члены состоят из бельгийского, болгарского, датского, финского, итальянского, хорватского, голландского, чешского, румынского, швейцарского, словацкого и венгерского профессоров медицины. Все они известны одним и тем же: своими нацистскими чувствами и открытой дружбой с немцами. За исключением единственного швейцарца, все они являются гражданами оккупированных или союзных с немцами государств, одно существование которых, хлеб, работа и даже личная безопасность их самих и их семей зависят от благосклонности немецких оккупационных властей. Хортистскую Венгрию, напавшую на Советский Союз, представляет, например, общеизвестный германофил и открытый фашист профессор Ференц Оршош.

Это только несколько слов о «беспристрастной международной следственной комиссии», которая 30 апреля 1943 г. устанавливает, что расстрел поляков произошел в марте или в апреле 1940 года, то есть в то время, когда лагерь польских офицеров еще находился под контролем советских властей.

А теперь посмотрим факты и заслушаем свидетелей. Прежде всего бросим взгляд на то, каким образом проходило тогда, в 1943 году, расследование так называемой «международной комиссии врачей». Заслушаем одного из наиболее известных членов комиссии, болгарского профессора медицины д-ра Маркова. 19 февраля 1945 г. он явился в софийский суд и дал добровольное свидетельское показание о том, что «членов комиссии постоянно окружали люди гестапо и они в конце концов были вынуждены подписать коммюнике, опубликованное впоследствии в печати».

Гул неожиданности пробегает по залу заседаний, когда немного позже профессор Марков появился в качестве свидетеля перед Международным Военным Трибуналом в Нюрнберге и там тоже подтверждает свое заявление.

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.