Сделай Сам Свою Работу на 5

Что случилось с Рейнекингом после убийства Ралли

 

В конце 1934 года Гизевиус узнает, что за распространение «слухов, опасных для государства», Рейнекинг попал в концентрационный лагерь Дахау. А через несколько месяцев его фамилия заносится в «список пропавших». По сведениям полиции – а сведения полиции всегда достоверны! – Рейнекинг повесился в своей камере на подтяжках.

Немного позже Гизевиусу представился случай заглянуть в самые скрытые уголки за кулисами дела о поджоге рейхстага. В его руки – как официального наблюдателя на лейпцигском процессе – случайно попало то самое показание, которое так необдуманно дал в свое время Ралль нейруппинскому окружному суду и которое в конечном счете стоило ему жизни.

Собственно говоря, Ралль начал свою карьеру взломщика с «подвигов» обычного уличного хулигана. Накануне прихода к власти нацистов он вступил в СА и сразу же бросился в «борьбу». Его карьера в СА развивалась феноменально, и вскоре мы уже видим его в штабе Карла Эрнста. В один из вечеров февраля 1933 года он с девятью друзьями сидит в кабинете начальника.

Всемогущий начальник берлинских СА, о диких грубостях которого ходили легенды, на этот раз – несмотря на свои 30 лет – говорил отечески благодушным тоном. Сейчас, сказал он, речь идет не о каком-то обычном деле. На днях «мы не на шутку всыплем марксистам». Уже все подготовлено, только ждем приказа. Как вы уже знаете, коммунисты хотят всю Германию превратить в пыль и пепел. А мы, национал-социалисты, подожжем только рейхстаг, клуб отъявленных болтунов, старомодное общество любителей жевать резину. После этого мы, конечно, распространим слух, что все это сделали коммунисты.

Полиция? Нет, ребята, ее опасаться нечего. Если будет возможно, мы ее тоже «обезвредим». Если это не удастся, то проявлена забота и о том, чтобы следствие было направлено в соответствующее русло. Доктор Геббельс и Геринг уже договорились между собой по этому вопросу. Так что не думайте об этом.

На этом первое «рабочее совещание» закончилось. Перед тем как разойтись, Карл Эрнст назначает руководителем «операции» одного из наиболее испытанных членов своего штаба, 25-летнего начальника одного из штурмовых отрядов Гейни Гевера, Сам Карл Эрнст оставляет за собой лишь высшее руководство.

В последующие дни все десять человек получают копии плана рейхстага. А Карл Эрнст и Гейни Гевер идут осматривать место действия. Карл Эрнст, как депутат рейхстага и государственный советник, может беспрепятственно прогуливаться «со своим гостем» по зданию. Он выискивает те места, которые предположительно загорятся легче всего. Так выбор падает на ресторан и буфет, на большую приемную и на зал пленарных заседаний с деревянным покрытием, заполненный рядами хороших сухих скамей. «Будет гореть, как порох, не будь я Гейни Гевер!» – говорит юный главарь штурмового отряда своему начальнику.

Подчиненные не участвуют в осмотре места действия, в это время они с планами здания в руках, проводят репетицию в казарме СА, в одном из отдельных залов которой их поместили, чтобы члены группы свыклись друг с другом. Здесь же были распределены роли. Двое будут стоять на страже, чтобы тех, кто разбрызгивает горючее, не постигла неожиданность. Жидкость высыхает за 10–15 минут и загорается сама. Нацисты точно договариваются, «чей ресторан» и «чей зал пленарных заседаний», так как этот зал находится дальше от того места, где они войдут, поэтому его можно поручить только отличному бегуну. Двое будут стоять на страже на соседних улицах, выходящих на площадь перед рейхстагом (с грустью они принимают к сведению, что выпадают «из основной игры»).

Заходит речь и о так называемой «параллельной операции», главным действующим лицом которой будет «голландец», но этим, говорил Гейни Гевер, ребята заниматься не будут, это уже относится к полиции и суду.

В день операции поджигатели уже рано утром приступают к работе. Сначала они едут в парфюмерный магазин в северной части Берлина. Хозяин магазина – старый член нацистской партии и член СА. Он приносит горючее. Нацисты кладут большие металлические бутылки в рюкзаки и в 6 часов утра на трех автомобилях приезжают к дому председателя рейхстага Геринга. Длинный подземный коридор связывает это здание с рейхстагом.

Перед резиденцией председателя рейхстага стоит столько автомобилей, что приезд еще трех не кажется подозрительным. Поджигатели беспрепятственно проходят в ворота, будка привратника стоит пустая. «Участвует ли» в этом деле старик-привратник или его вызвали всего лишь «по делу службы» – неизвестно. Они сразу спускаются вниз, отсюда начинается подвал и от него – подземный коридор. Здесь они долгое время должны сидеть, ничего не делая, – ждать условленного сигнала.

После 8 часов вечера в подвале вдруг появляется Карл Эрнст. Еще раз он проводит краткий инструктаж, после этого штурмовики отправляются в путь. В спортивных тапочках на резиновой подошве они пробегают по тускло освещенному подземному коридору и, как только достигают здания рейхстага, делятся на пары. Две пары идут в зал пленарных заседаний, двое направляются в ресторан и буфет, а двое – к большим приемным. Согласно последнему инструктажу Карла Эрнста, в случае разоблачения они должны сказать, что они – простые посыльные, которые стараются попасть в помещение национал-социалистской фракции рейхстага, но заблудились в лабиринте коридоров. «Если все-таки дело дойдет до препирательства, – сказал Карл Эрнст, – немедленно стреляйте. Это, – говорит он, – все-таки лучше, чем громкий скандал, который закончится полным разоблачением».

Однако до этого дело не доходит. Все идет как по маслу. Примерно через полчаса они все уже стоят в кабинете Карла Эрнста, и Гейни Гевер отдает положенный рапорт. Начальник очень доволен. Он обещает всем крупную денежную награду и снова просит полностью соблюдать тайну.

Но как раз с этого момента и начинается трагедия Ралля. Доверчивый парень думает, что они в самом деле получат обещанную денежную премию. И когда через несколько месяцев вместо премии из СА выпускают дух (по мнению Ралля, из-за того, что начальник стал слишком «благородным»), он решает бороться за обещанную награду другим путем Это служит причиной его гибели. А что случилось с другими поджигателями из СА? Рано или поздно их всех «выводят из строя». Последний из них, главарь группы Гейни Гевер, гибнет на Восточном фронте.

 

Решетка открывается

 

Процесс о поджоге рейхстага длится несколько месяцев. Каждый день мировая печать помещает новые и новые факты, но один, самый важный, «факт» обвинению так и не удается доказать: то, что у Димитрова и его товарищей есть общее с поджигателями. Мнимого голландского коммуниста Ван дер Люббе, пойманного на месте преступления, приговаривают к смертной казни. Димитрова вынуждены оправдать.

Но ценного узника – хотя суд вынес оправдательный приговор – все еще не выпускают на свободу. Напротив, после оправдания условия в тюрьме становятся еще более невыносимыми. После кратковременного пребывания в лейпцигской тюрьме, где Димитрова держат до вынесения приговора, его переводят в берлинскую тюрьму гестапо. Это темное подземное помещение, полностью изолированное от внешнего мира. В подвале находятся сырые, тесные и узкие камеры. На заключенных не ведется ни тюремного журнала, ни даже списка, поэтому они полностью отданы произволу тюремных надзирателей.

Все признаки указывают на то, что после вынесения оправдательного приговора нацисты, верные обещанию Геринга, хотят разделаться с Димитровым. Но они не осмеливаются это сделать. Новое тюремное заключение после оправдания – после такого долгого и публичного процесса, за которым с напряженным вниманием следил весь мир, – приводит в движение мировое общественное мнение.

Во всем мире развертывается движение за освобождение героев лейпцигского процесса. 16 февраля 1934 г. Советское правительство принимает решение о предоставлении Георгию Димитрову советского гражданства. Впоследствии это постановление, сыграет решающую роль в освобождении узника.

Утром 27 февраля тюремные надзиратели неожиданно становятся вежливыми. Вскоре Димитрова приглашают в тюремную канцелярию. Его просят упаковать вещи, затем поспешно усаживают в автомобиль и увозят на аэродром. Только там Димитрову сообщают, что его высылают из Германии и он может ехать в Советский Союз. Все это делается в обстановке глубокой секретности и великой спешки. Геббельс боится, что если массы узнают об этом деле, то отъезд Димитрова вызовет антифашистскую демонстрацию. Едва только заканчивается лейпцигский процесс, как одна из крупных западных газет пишет: «Удивительно, почему Димитров молчит. Это, несомненно, результат германо-советской договоренности. Жизнь Димитрова была куплена ценой его молчания».

Но Димитров говорит. В санатории под Москвой, где он лечится после лейпцигского процесса, Димитров дает интервью корреспонденту выходящей большим тиражом французской либеральной газеты «Энтрансижан».

Ниже мы помещаем выборочно вопросы и ответы из интервью.

 

«Как с вами обращались?»– прозвучал первый вопрос.

«В тюрьме берлинской полиции у меня была чрезвычайно узкая камера. В ней было только-только место для койки. Когда я поворачивался на койке, я боялся удариться о стену. У меня забрали все деньги, которые при мне были».

«Но вам их вернули при освобождении!»

«Да нет же. Мне не вернули ни моих денег, ни моей библиотеки, стоившей две тысячи марок, ни чего бы то ни было из того, что у меня было конфисковано».

«Какова была пища?»

«Жидкость, которую они окрестили «кофе», – конечно, без сахара, – да ломоть хлеба. Вечером обед из бобов, гороха или манная каша. В первые дни меня не выпускали даже на прогулку… Однажды… один из чиновников громко сказал сопровождавшему меня полицейскому: «В Болгарии этот субъект избежал казни, хотя и был приговорен к смерти, но здесь его наверняка повесят».

«А как было после перевода в моабитскую тюрьму?»

«Меня поместили в камеру, предназначенную для самых тяжких преступников, с тройными решетками на окнах, с тройными запорами на дверях, с цементным полом… 3 апреля началось судебное следствие. Тогда же на меня надели ручные кандалы. Я носил кандалы до 31 августа днем и ночью, непрерывно. Их немножко распускали только на несколько минут для обеда и тогда, когда я раздевался, ложась спать».

«Какие это были кандалы?»

«Они представляли собой замкнутый сверху железный наручник, сковывавший положенные одна на другую руки. В зависимости от настроения тюремщика, который запирал на замок кандалы, они более или менее врезались мне в руки. Очень часто, особенно по ночам, кандалы жали так сильно, что руки немели. Вы не можете себе представить, что это значит для здоровья и нервной системы…»

«Почему же 31 августа решили вас от них освободить?»

«Это случилось в связи с письмом, которое я написал Ромен Роллану. Я благодарил его за его мужественное выступление в защиту моей невиновности… В письме я, между прочим, написал, что нахожусь пять месяцев в тюрьме в ручных кандалах. Письмо было передано председателю лейпцигского суда Бюнгеру. Через неделю меня уведомили, что письмо будет отправлено только в том случае, если я изменю фразу о кандалах следующим образом: «Я пробыл пять месяцев в тюрьме в ручных кандалах, но сегодня они были сняты по решению суда». Суд действительно распорядился снять с меня кандалы».

«Разрешались ли вам свидания?»

«Ни свиданий, ни передач. Хозяйка квартиры, которая прислала мне фрукты и папиросы, была арестована Продукты, которые мне присылала из Болгарии мать, задерживались под тем предлогом, что иностранные продукты не допускаются. Я хотел получить грамматику немецкого языка – мне отказали.

Наверное, следователь считал, что какое бы то ни было совершенствование в немецком языке с моей стороны повредит прокурору. Корреспонденцию, важную для моей защиты, мне тоже не передавали».

«А в других тюрьмах режим был такой же суровый?»

«Одним из самых скверных воспоминаний моей жизни является пребывание в мюнхенской тюрьме. Во время переезда фашистским чиновникам показалось мало ручных кандалов. Мои ноги приковали к скамейке… Взяли прочную цепь, которая сжимала мне запястья в тысячу раз более мучительно, чем моабитские кандалы. Эти импровизированные кандалы произвели сенсацию во всей тюрьме. Все тюремные служащие и множество членов штурмовых и охранных отрядов приходили в мою жалкую камеру посмотреть на эти кандалы. Они не верили своим глазам. Эта мера была предписана следователем Фогтом, которого я в особенности хотел бы пригвоздить к позорному столбу».

«Каковы были ваши личные отношенияс тюремщиками, низшими служащими и т. п.?»

«Эти последние, за немногим исключением, были очень корректны, очень человечны по отношению ко мне. Я даже встретил сочувствие и симпатию со стороны полицейских и со стороны членов штурмовых и охранных отрядов. О ком я говорю, – это верхи: высшие полицейские и судебные чиновники, как, например, следователь Фогт. Германский народ – хороший народ. Вот, кстати, воспоминание, осветившее мою тюремную жизнь. Я сдал в стирку белье. Спустя неделю я получил сорочки так великолепно выстиранные, так хорошо отглаженные, что я их не узнал. Видите ли, я человек одинокий. Я не привык к такой заботе. Кто мог вложить столько любви в стирку моего белья? Все объяснилось просто. На счете от прачечной внизу было едва заметно нацарапано: «Рот фронт!»

«Теперь, когда вам больше нечего бояться, когда вы находитесь на советской земле, каково ваше истинное мнение о поджоге рейхстага… и о Ван дер Люббе?»

«Он, вне всякого сомнения, явился бессознательным инструментом, которым воспользовалась национал-социалистская провокация. Ван дер Люббе сам не знал ни того, куда его ведут, ни того, зачем и на кого он работает».

«Был ли он душевнобольным?»

«Он был по крайней мере политическим безумцем», – ответил Димитров.

«В некоторых газетах высказывалось предположение, что его отравляли наркотиками…»

«Это весьма возможно. Ван дер Люббе был среди нас единственным заключенным, которому часто подавали специально приготовленную пищу. Так, например, нам подавали тарелку с хлебом в окошко. Мы могли сами брать кусочек хлеба. А Ван дер Люббе приносили хлеб, завернутый в бумагу, на которой было написано: «Ван дер Люббе». При такой системе возможно, что к его еде примешивали наркотики. Во всяком случае, на заседаниях суда он часто сидел как одурманенный. Сдерживающие центры у него не действовали. У него текло из носа. Конвойному приходилось вытирать ему нос, как ребенку. Однажды он заявил председателю: «Я слышу голоса».

«Были ли вы довольны вашими адвокатами?»«Я следил за многими политическими процессами, но я никогда не присутствовал при такой недостойной, заслуживающей презрения, такой шарлатанской защите, как защита Торглера д-ром Заком. Это не был адвокат, который с известными оговорками I при некоторых условиях мог бы взять на себя защиту ни в чем не повинных обвиняемых коммунистов. Он действовал как фашистский политикан, который хотел сделать себе карьеру в фашистских кругах. Он использовал «защитительную речь» в пользу Торглера для реабилитации Геринга. Это было самым большим саботажем защиты, который я когда-либо видел. Я не мог оставаться спокойным. Меня удручало только одно: что мне не позволили вступить в полемику с этим адвокатом. Я сказал на суде в своей защитительной речи: «Я предпочел бы быть казненным без вины, чем быть защищаемым по методу д-ра Зака».

«В этот момент в палату клиники входит древняя старушка, – продолжает в интервью сотрудник «Энтрансижан». – Она еще держится прямо, эта болгарская крестьянка, которой 71 год. Это мать Димитрова Она уже потеряла трех своих сыновей. Первый умер в Сибири, сосланный царем. Другой погиб на войне. Третий убит болгарскими фашистами. От них не осталось даже могил, где она могла бы их оплакивать.

Я спрашиваю ее:

«Не отчаивались ли вы во время процесса?»

Она отвечает:

«Когда я увидела, как Георгий ведет себя на суде, я подумала: «Ну, пропало… Отнимут у меня и этого». Я не понимаю по-немецки, но из его жестов я видела, что он ругает судей».

Я задаю ей вопрос, на который ожидал получить совсем не такой ответ, какой услышал:

«Вы, конечно, посоветовали вашему сыну разговаривать с леипцигскими судьями более вежливо?»

«Как вы можете это думать? Георгий знает свое дело. Если он ругает судью, стало быть, тот заслужил. Уж он-то знает. Это его долг, а я не помешаю ему выполнить свой долг».

Все это она сказала так просто, что я был прямо-таки ошеломлен.

Я снова обращаюсь к сыну:

«А отчаивались ли вы во время процесса?»

«Яне думал, что мне вынесут смертный приговор, особенно когда я увидел, какой оборот принял процесс. Но я всегда опасался покушения со стороны немецких фашистов. Я был убежден, что умру в тюрьме. Не забывайте, что Геринг сказал мне на процессе: «Даже если вы выйдете отсюда оправданным, мы сумеем вас разыскать». На фашистов можно положиться в этом отношении: они искусные режиссеры. Тот, кто сумел подстроить поджог рейхстага, сумел бы так же организовать мнимое неудачное покушение коммуниста на какого-нибудь из национал-социалистских руководителей. А затем могла бы последовать вторая часть инсценировки: жаждущая мести толпа убивает меня в тюрьме. Возможно также «самоубийство»… Впоследствии все, на что я мог рассчитывать, – это то, что Советский Союз, гражданином которого я стал, окажет такое давление на фашистские власти, что они в конечном счете не смогут меня уничтожить».

«Значит, вас оставили в живых, потому что не было возможности поступить иначе?»

Димитров перебивает меня: «Да, вот недавно Геринг сказал советскому журналисту: «Я хотел пригласить Димитрова к себе, в свой охотничий замок, чтобы поговорить с ним после его оправдания. Но я воздержался. Он мог бы вообразить, что я хочу вовлечь его в западню. Димитров мог бы, скажем, выпасть из моего автомобиля, и все подумали бы, что я его убил. Я ничего не сказал ему об этой поездке. Мы хотели избежать того, чтобы ему в Москве устроили царский прием». Вот как говорит раздосадованный человек. Видите ли, для меня все сделала общественность. Мне хотелось бы, чтобы теперь общественность заступилась за Тельмана. Нельзя допустить, чтобы его убили в тюрьме. Надо спасти Тельмана Это необходимо. Сейчас это живой человек в гробу».

«Были ли вы тронуты тем моральным сочувствием, которое мы проявляли к вам во время процесса из Парижа, Лондона, Нью-Йорка? Я отлично знаю, что вашим наилучшим защитником были вы сами – ваши реплики, ваши вопросы, ваша речь на суде».

«Вся моя борьба на суде, – говорит Димитров, – была бы менее эффективной, не будь той симпатии и моральной поддержки, которую я чувствовал вокруг себя. Каждый раз, когда меня, после моих исключений, снова допускали на заседание суда, особенно во время показаний Геринга и Геббельса, я знал, что общественное мнение на моей стороне. Однажды председатель суда Бюнгер крикнул мне: «За границей уже считают, что не я веду допрос, а вы». Тут я ощутил, что миллионы людей на всем земном шаре следят за процессом и что они заодно со мной. Вот это-то и позволило мне выполнить до конца свой долг революционера в фашистском судилище. Самые крупные представители науки, юстиции, литературы, искусства во Франции, в Англии, в Америке – повсюду проявляли свои симпатии ко мне, хотя у них и нет ничего общего с коммунизмом. На нашей стороне были не только наши товарищи по убеждениям, но и все, что есть честного и правдивого во всем мире. В этом я еще больше убедился, просматривая национал-социалистские газеты. За 10 месяцев они не смогли привести не единого высказывания, которое было бы благоприятно для обвинения и отрицательно для нас. Ни единого высказывания какого-нибудь известного деятеля, какой-нибудь крупной организации, ни единого положительного для Германии высказывания даже из итальянских или венгерских фашистских кругов. Национал-социалистское правительство было морально изолировано. Это самый важный момент во всем лейпцигском процессе».

«Каковы ваши проекты относительно более отдаленного будущего?»

«Каковы могут быть проекты у революционера? Разумеется, я приложу все силы, чтобы помочь победе пролетарской революции. Но я в особенности хочу сосредоточить свою деятельность на моей родной стране. Я не забываю, что я – сын болгарского народа. Меня спас Советский Союз, отечество всех трудящихся. Но, гордясь тем, что я – советский гражданин, я тем более чувствую себя обязанным помогать освобождению болгарских трудящихся».

«Последний вопрос. Самый нескромный из всех. Может быть, самый неприятный, но дающий наилучшее представление о человеке. Я знаю, что вы искренни и прямолинейны, и не могу удержаться, чтобы не спросить вас: что вы думаете о своих врагах? Вы их знаете – скажите, какого вы мнения о немецких руководителях?»

«Я считаю, что частная жизнь этих людей не оказывает решающего влияния на германскую политику. Если нравы того или иного из них отличаются причудливостью, если тот или другой уже побывал в заведении для душевнобольных, если тот или другой является физическим дегенератом или отравляет себя морфием, – все это недостаточные причины для того, чтобы объяснить существующий режим. Если судить по Геббельсу, Герингу и другим национал-социалистам, которых я видел на суде и которые занимают менее видное положение, то национал-социалистские руководители, по моему мнению, – это безрассудная, жестокая группа представителей самой крайней, самой хищной, самой агрессивной, самой шовинистической и самой грубой части высшей германской буржуазии и юнкеров. Они не показались мне ни особенно умными, ни особенно прозорливыми. Это лишь исполнители. Не они истинные хозяева страны. За ними скрываются их хозяева – торговцы пушками, заправилы тяжелой индустрии, Крупны, Тиссены и др. Но эти исполнители воли хозяев пойдут до конца. Они не боятся ни кровопролития внутри страны, ни ужаснейших преступлений.

Моими противниками в суде были двое наиболее выдающихся «героев» нынешней Германии: Геринг со своей саблей и топором и Геббельс со своей глоткой и шевелюрой. Геринг говорил откровенно и грубо, как солдат реакции. Он хоть пытался прямо отвечать на мои неудобные для него вопросы. Быть может, он позднее – слишком поздно – понял, что его ответы были наилучшей пропагандой в пользу коммунизма, мнимым уничтожением которого он похвалялся.

Геббельс начал с заявления, что он ответит на все мои вопросы, но он уклонился от всех вопросов до единого. Он не дал ни единого прямого ответа. Фигляр».

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.