Сделай Сам Свою Работу на 5

Мистический опыт в ходе юнгианского анализа

 

Приведенное ниже мистическое переживание «мира, залитого светом» (Foster, 1985) примечательно тем, что случилось с женщиной за тридцать, которая зашла в тупик в ходе юнгианского анализа. Она отчаялась быть понятой своим аналитиком и приняла решение о прекращении анализа. Видимо, разрыв этих важных отношений открыл ей доступ к глубокому нуминозному переживанию. Есть признаки того, что травмирующие утраты в начале ее жизни могли сделать Женевьеву Фостер особенно уязвимой к подобным переживаниям, которые поднимались из глубин ее личности при случавшихся позже утратах. Ее очень интересное повествование, обсуждение которого приведено ниже, было опубликовано много лет спустя. В нем содержатся некоторые проясняющие рассуждения, которые приближают нас к пониманию таких переживаний и их возможной связи с травмой.

Г-жа Фостер описывает, как в раннем детстве она страдала после смерти сестры, эта смерть стала для нее травматическим событием, а потом из-за преждевременной смерти своего первого мужа, в браке с которым она была лишь три года. Она обратилась за аналитической помощью к юнгианскому аналитику, доктору Эстер Хардинг в Нью-Йорке, широко известной в то время. Первые несколько лет их совместной работы она оценивает как очень плодотворные. С помощью доктора Хардинг г-жа Фостер вновь обрела ощущение целостности своей жизни, снова вышла замуж, стала матерью двух детей и нашла работу преподавателя английского языка в местном колледже. Она также стала очень активно принимать участие в деятельности только что появившегося юнгианского сообщества в Нью-Йорке, в том числе в заседаниях Клуба аналитической психологии и связанных с ним учебных групп. Однако в ходе анализа в ее отношениях с аналитиком стали возникать конфликты, которые усиливались в течение ряда лет, пока не достигли пика непонимания. Вот как она описывает этот тупик:

 

Мне казалось, что некоторый материал, который я приносила в анализ, имел креативный смысл или креативное содержание, однако мой аналитик последовательно обесценивала и отвергала его… То, что мне представлялось творческим, было для нее «бредом анимуса», и, по ее мнению, я смогла бы продвинуться в анализе, только если бы пожертвовала своей убежденностью насчет креативности… Я понимала это так, что она пыталась помочь мне подчинить свое Эго в такой степени, что могла бы возникнуть более важная и бо́льшая ценность. Но этот путь был не для меня, и я сопротивлялась… Мы не ссорились, мы обе искренне пытались… однако рано или поздно я соглашалась с тем, что я сама в глубине души считала ложной интерпретацией, и это сужало мою личность, и мы уже анализировали не мою реальную, но некую гипотетическую личность.

(Foster, 1985: 7–8)

 

Наконец, г-жа Фостер, преодолевая внутреннее сопротивление, сказала своему аналитику, что она намерена прервать аналитическую работу с ней. Прекращать анализ было ужасно трудно, и это разрыв вызвал у нее очень сильную тревогу. Она не нашла у своего аналитика ни понимания, ни принятия этого шага. Но как бы трудно ни было, она была уверена, что этот поступок был необходим ей для сохранения ее базовой целостности как личности.

После этой сепарации в течение нескольких лет г-жа Фостер работала с другим аналитиком, который больше симпатизировал ее творчеству и оказался для нее намного более полезным. Однако спустя некоторое время, в частности после консультации с Юнгом, она решила вернуться к доктору Хардинг в надежде вернуть себе позитивные и негативные проекции, ранее сделанные на нее в переносе. К сожалению, вторая попытка была не лучше первой. Доктор Хардинг снова не одобряла то направление, куда она стремилась. Снова пришлось расставаться:

 

Наконец… я сказала ей во второй раз, что прекращаю свою работу с ней, в то же время выразив свою самую искреннюю благодарность за помощь, которую я ранее получила от нее… Я думаю, что как раз тогда она напугала меня, предрекая мне нервный срыв, если я прекращу аналитическую работу. У нее была очень хорошая интуиция, и, скорее всего, она ощутила мою необычную близость к бессознательному в это время, но она воспринимала лишь негативный потенциал этого.

(Foster, 1985: 35)

 

Вскоре после второго трудного разрыва г-жа Фостер стала переживать экстраординарные «посещения». Вот прямая цитата из ее опубликованного рассказа о том, что с ней происходило в то время:

 

Мы жили в Вейне, и я преподавала в колледже Брин-Мор. Должно быть, это случилось во время каникул, потому что я была дома в понедельник днем, а детей рядом не было. Я прилегла вздремнуть на диване в гостиной… Мне приснилась левитация; казалось, я висела в воздухе на высоте фута или двух над диваном. Однако в ходе моего замечательного юнгианского тренинга всегда подчеркивалось, как важно «стоять обеими ногами на земле», так что по-прежнему во сне я сказала себе, что так не бывает, и мне удалось притянуть себя обратно на диван. Потом был еще один фрагмент сновидения, что-то про то, как за спиной и вокруг меня хлопают крылья. Затем я проснулась.

(Foster, 1985: 42)

 

 

Психиатры того времени, да и сегодня многие из них назвали бы мое переживание галлюцинацией. В мистических терминах… это называют «интеллектуальным видением»… Открыв глаза, я не заметила ничего необычного, однако я знала, что в комнате со мной был кто-то еще. Вдруг я заметила нуминозную фигуру, стоявшую в нескольких футах передо мной, несколько левее. Между нами был взаимный обмен, двусторонний поток любви. Не было слов и звуков, свет заполнял все пространство. Был конец марта, всюду снаружи цвели кустарники. И в комнате, и за ее пределами мир был залит светом, сверхъестественным светом, который так часто описывают мистики и некоторые поэты.

(Foster, 1985: 43)

 

Видение г-жи Фостер длилось пять дней! Рядом с ней не было никого, с кем она могла бы поделиться тем, что с ней происходило тогда. Ее муж, предубежденный против религиозного опыта, подумал бы, что она окончательно спятила. Так как ее аналитик предупреждал ее о возможности психотического срыва, то все происходящее с ней вызвало у нее сильное беспокойство. Все же переживание было настолько хорошим, что она не могла не доверять ему. Она знала, что в этих обстоятельствах ей следует сохранять спокойствие и придерживаться обычного распорядка жизни, поэтому она продолжала заниматься повседневными делами, развлекалась с родственниками, ходила в кино с мужем и т. д., всегда и везде «в сиянии славы» (Foster, 1985: 44).

 

Насколько я помню, я спала как обычно. Как всегда, я занималась рутинными делами, хотя и была взволнована этими чудесными событиями, происходящими со мной. В детстве я была ребенком с богатым воображением, и быстро научилась скрывать свою внутреннюю жизнь от окружающих. На мое отношение к семье это практически никак не влияло. Я не стала говорить с ними иначе… но теперь я видела их [и все остальное вокруг меня] sub specie eternitatis [17], купающимися в этом божественном свете.

Даже сейчас… я могу сказать, что жизнь так и не вернулась [полностью] в свою прежнюю колею… [видение] изменило мою жизнь навсегда, и ценность того, что мне было позволено осознать в те несколько дней, для меня превосходит все остальное…

Я знала, что меня «сопровождали» и что Спутник пришел из области нуминозного. Через пять дней видение исчезло, но не полностью. С тех пор интуитивное осознание того, что меня «сопровождают», всегда со мной. Та нуминозная фигура по-прежнему здесь, я знаю, и лишь неполнота моего зрения не позволяет мне увидеть ее… я убеждена, что каждого человека сопровождает такая фигура (Foster, 1985: 45–48).

 

В течение года после своего нуминозного видения г-жа Фостер пыталась, как могла, понять свой опыт в юнгианском контексте. Ответ на ее письмо бывшего аналитика, доктора Хардинг, был предсказуемым: она рекомендовала «не доверять» явлениям такого рода. Обратившись к другим аналитикам, она получила в ответ больше сочувствия, но реального понимания не было. Все, казалось, считали, что ее опыт не представлял особого значения для развития ее личности – это своего рода психический курьез – тогда как сама она глубоко внутри себя знала, что это было самое важное событие в ее жизни. В то время ей больше всего помогли классические описания похожих мистических переживаний Эвелины Андерхилл (1955), так как они помогли ей поместить свой опыт в границы нормального. Позже она прочитала у юнгианского аналитика Эдварда Эдингера, что центральный архетип Самости часто проецируется на аналитика, и, когда, наконец, проекции изъяты, их обратный поток может привести к встрече с центральным архетипом как таковым (см.: Edinger, 1972: 42).

В своих более поздних размышлениях г-жа Фостер расширяет понятие Самости, или «Другого», и предлагает несколько интересных идей, имеющих отношение к теме этой книги. В соответствии с идеями Юнга об индивидуации она размышляет о том, что мы, видимо, ощущаем присутствие центрального архетипа с самого начала жизни. В качестве подтверждения этого она указывает на переживания благоговения, откровения или другие трансцендентные состояния, о которых сообщают многие дети в возрасте от трех до пяти лет (см.: Borg, 2004; Hart, 2003; Shroder, 1999; Coles, 1990). Она полагает, что этот центральный архетип является «основой души», но еще не воспринимается как нечто отдельное само по себе; напротив, он обычно проецируется на родителей, других значимых людей, наставников, священников, аналитиков и т. д.

С точки зрения Фостер, нуминозность центрального архетипа в какой-то степени отделяется от этих проекций и отбрасывает «золотой отсвет» в моменты нашей фантазийной игры, пока мы дети (Foster, 1985: 58). Однако чаще всего наша проекция образа центрального архетипа остается «приклеенной» к фигурам значимых людей или даже к неодушевленным предметам (в том числе природе в целом). Постепенно через болезненный опыт мы приходим к пониманию неполного соответствия многих этих «объектов» независимо от того, насколько они были нам дороги, нуминозной реальности центрального архетипа, которую мы проецируем (например, проекции г-жи Фостер на ее аналитика). Юнг предположил, что это часто происходит в середине жизни, когда мы готовимся к ее второй половине и, в конечном итоге, к смерти. Фостер приходит к следующему выводу:

 

В визионерском опыте, подобном моему, …эта главная ценность являет себя отдельно от человеческих и материальных объектов и сияет собственным светом. Когда такое происходит, она занимает центральное положение в психике, и – мы снова используем метафору Юнга – Эго вращается вокруг нее, как Земля вращается вокруг Солнца. Любая работа, которую я делала после этого, оказывалась не личным достижением, а приношением Другому, которому я теперь отдавала должное. Существует уже не столько чувство, что я делаю то или это («я живу», «я делаю карьеру»), сколько то, что жизнь проживается через меня.

(Foster, 1985: 47)

 

По этому поводу на ум приходит потрясающее стихотворение Рильке:

 

И все-таки, хоть наша жизнь течет

тесна и ненавистна нам самим,

есть чудо – мы его не объясним,

но чувствуем: любая жизнь живет.

 

Живет, но кто? Не вещи ли живут

несыгранной мелодией минут,

как в тело арфы, втиснуты в закат?

Не ветры ли, что над рекой шумят?

 

Деревья ли в своей осенней дрожи?

Одни цветы, а может, травы тоже?

Живет, быть может, тихо старясь, сад?

Иль птицы, что загадочно летят,

иль звери, что бегут? Живет, но кто же?

 

А может быть, Ты Сам живешь, о Боже?

 

(Rilke, 2005)

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.