Сделай Сам Свою Работу на 5

Посещения в момент умирания

 

В следующих примерах приведено описание околосмертного опыта двух детей, когда каждый из них решал вопрос о жизни и смерти в присутствии и при помощи удивительных существ, которые уверили детей, что у них есть выбор относительно жизни в этом мире. В обоих случаях история такого присутствия хранилась ото всех в секрете как личная тайна из опасения, что другие люди их высмеют и посчитают «сумасшедшими». Рассказ другому человеку о том, что с ними произошло, когда они были близки к смерти, сам по себе оказал целительное воздействие на них.

 

Дженнифер и ангел

 

Маленькая девочка, которую я называю здесь Дженнифер, стала моей пациенткой, будучи уже взрослой. С большой горечью она вспоминала место на школьной детской площадке, где она сидела в стороне от других детей, когда поняла, что она «разбита». Ей было всего восемь лет. В течение двух лет она подвергалась регулярному сексуальному насилию со стороны сводного старшего брата, который угрожал покалечить ее, если она скажет кому-либо о том, что он с ней делал. Она ощущала себя изменившейся, другой – поврежденной, не в состоянии принимать участие в играх, преступным образом лишенной невинности, сломанной. Мы могли бы сказать, что ее сердце было разбито. Это так и было, но она смогла почувствовать свою печаль из-за этих утрат лишь намного позже, в терапии. А пока она чувствовала себя «плохой», диссоциированной, отвергнутой и чужой в этом мире, который, как ей казалось, другие дети осваивали без труда. Это отчуждение было двойным – от людей во внешнем мире и от себя самой. Если раньше она была «в гармонии» с собой, играла и росла, как обычный ребенок, то после сексуального насилия она была «не в ладах» с собой, «отстраненной» от себя, расщепленной надвое. Одна ее часть наблюдала, упрекала, критиковала и сравнивала ее с другими, а другая была полна стыда, с тревогой пыталась быть как все. Ее сущностная часть, по которой она знала, какая она есть, – самая сердцевина ее личности – скрылась, ушла в такие глубины, что она потеряла контакт с ней. Она упорно преодолевала трудности жизни, проживаемой ей лишь наполовину, но что-то главное теперь в ней отсутствовало, и она не могла понять, что же это было, чего ей не хватало.



Когда Дженнифер выросла и начала терапию со мной, она как-то сказала мне, что когда-то давно потеряла свою душу. Она сообщила, что у нее бывали мимолетные состояния, когда душа возвращалась, если она в одиночестве рисовала в своей студии или бывала одна на природе, но большую часть времени она чувствовала себя лишенной внутренней ценности и была убеждена в своей неполноценности – в собственной «плохости». Она ужасно страдала, и большая часть этих страданий была из-за едкой самокритики и стыда за себя, которые никогда не смягчались, даже если она находила в своем окружении любовь и признание. Как будто душа покинула внутреннее пространство, и ее место занял мрачный глумливый дух, ментальная сущность, которая все отвергала, наполняя ее отчаянием и безнадежностью. Шли годы, и она чувствовала себя все более и более сломленной, все чаще и чаще «неудачницей» по сравнению с другими, обстоятельства ее жизни все чаще вызывали у нее горькую обиду и ощущение себя жертвой. Она выжила, но не жила. «Я должна постоянно придумывать себя, кем я являюсь, – сказала она мне позже, – у меня не получается просто быть такой, какая я есть на самом деле. Как будто я лишена права вести жизнь так, как это «делают» другие люди, у которых такое право есть… я всегда должна быть для кого-то или служить чьим-то целям».

Терапия предоставила ей пространство, в котором она смогла приступить к составлению и изложению своей подлинной истории, и это уже не было ложной историей жертвы-преступницы, наполненной самообвинениями, которую нашептывали ей исподтишка ее внутренние «голоса», или то, что Корриган и Гордон назвали бы «патологический ум-как-объект» (Corrigan, Gordon, 1995). Однако появление подлинной истории сопровождалось сильным сопротивлением Дженнифер из-за чувства горя, которое стало овладевать ей по мере того, как она позволяла себе чувствовать сострадание к той беспомощной и растерянной маленькой девочке, которой она была, когда началось сексуальное насилие над ней. Одно из воспоминаний, которое укрепило ее сострадание к самой себе, было связано с «посещением». Ей было 7 лет, когда она ощутила «присутствие света»; она понимала его как присутствие ангела, представляющего позитивную, интегрирующую сторону духовного мира, и как силу, поддерживающую ее волю к жизни.

Она была при смерти и лежала на каталке в шумном зале реанимации в больнице. У нее был разрыв кишечника после насильственного полового акта, совершенного сводным братом. Вдруг она услышала фразу, брошенную одной из реанимационных медсестер: «Особо не старайся, ей все равно не выкарабкаться». Она вспомнила, как теряла сознание, через силу вдыхая сладкий запах эфира, как обещала себе, что будет жить вопреки им и докажет, что они неправы. Потом она очнулась в узком коридоре больницы и ощутила, что знакомая боль, сопровождавшая ее так долго, сменилась тупой болью от плотных бинтов. Она спрашивала себя, знает ли кто-нибудь, что она находится здесь и еще жива, несмотря на их прогноз. Наконец ее переместили в палату, где находился еще один ребенок. Лежа на спине, она осмотрелась и увидела, что этот другой красивый и белокурый ребенок сидит на кровати и рисует что-то мелками из коробки, похожей на ту, которой она пользовалась в школе. Именно тогда у нее появилась мысль, что, возможно, есть еще причины продолжить борьбу. Она прикрыла глаза, но образ больших и ярких цветных мелков остался с ней, побуждая рисовать. «Можно мне порисовать? – спросила она. – Я хочу раскрашивать». Ее настойчивость впечатлила медсестер, они разрешили ей попробовать. Она стала их «маленьким чудом» и «чудесным исцелением». Но ее восстановление на этом не закончилось.

Несколько месяцев спустя в жутко холодный зимний день она была одна в мрачном пространстве вне времени, изолированная от окружающего мира лихорадкой и болью из-за рецидива перитонита. Она лежала в постели, то засыпая, то просыпаясь, зная, что с ней все не так, как надо, что ей все хуже вопреки заверениям окружающих, что она выздоравливает. Она была наедине с этой тайной. Сбоку лежало то, что осталось от Рождества, которое прошло без нее. Это была жестяная коробка с акварелью. Ей едва хватало сил держать в руках свое сокровище, но она провела утомительный день, изучая каждый цвет. Каждый из них был подобен прекрасной жемчужине, полной возможностей даже теперь, когда жизнь ее угасала. Она подумала: «Зачем это мне теперь?».

Рядом с ней, справа, появился ангел, испускающий мягкое бело-желтое сияние. Ни мужчина, ни женщина, он был одновременно и жутким, и замечательным, и каким-то удивительно знакомым. Без лишних слов, спокойно и заботливо эфирный посланник заявил: «Тебе не нужно продолжать все это; все будет хорошо, если ты уйдешь сейчас». Он сделал паузу и продолжил: «Если решишь остаться, будет нелегко».

Дженнифер помнит, что в тот момент было так заманчиво уйти и так легко: для этого нужно было всего лишь не звать никого на помощь. Но пока она мучительно размышляла, взгляд ее скользил по коробке акварели и остановился на ярко-красном цвете (роза марена). На нее нахлынула тоска. «Я должна использовать этот цвет, – подумала она. – Как я могу уйти и не порисовать им? Я должна остаться, чтобы рисовать – использовать эти краски». Не осмеливаясь взглянуть прямо в сторону ангельского сияния, она сказала своему посетителю, что знает, что должна остаться в живых.

В тот краткий миг тихого покоя и благодати Дженнифер знала, что ее нашел и поддержал благой разум, запредельный для ее я. Посещение ангела принесло с собой знание и умиротворяющее чувство принадлежности чему-то большему, чем она сама.

Теперь она знала, что ей делать, и это имело смысл и значение в большом плане мироустройства. И хотя тогда она этого еще не знала, ее страсть к цвету, которая помогла ей сделать этот выбор в пользу жизни, останется с ней навсегда и приведет ее к карьере художницы.

Несмотря на невыносимую боль в детстве и на почти полную утрату надежды, Дженнифер обладала привилегией видеть что-то «за пределами мира сего», и это все меняло. Теперь у нее был свидетель ее одиноких страданий, и это изменило ее мировоззрение. Она испытала то, о чем античный поэт Эсхил говорил в «Агамемноне» (1957: 9, строки 179–183):

 

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча.

Небеса не знают состраданья.

Сила – милосердие богов.

 

Моя пациентка закончила свою историю и заплакала: она никому не рассказывала ее в течение 50 лет. Она помнила, как принимала решение жить, и это убеждало ее, что она способна это делать. Тот факт, что этот ангельский дух посетил ее и застал в «болезни к смерти», а потом позволил ей узнать, что есть бо́льшая история ее жизни, больше, чем то, что мог понять семилетний ребенок, а именно то, что с ней «все будет хорошо», если она перестанет сопротивляться и просто соскользнет в смерть. Это глубоко ее тронуло. Ее рассказ глубоко тронул и меня. В комнате возникла атмосфера своего рода мудрой проницательности и душевной глубины, которая изменила нас обоих.

Комментарий

Если мы попытаемся объяснить опыт моей пациентки, понимая его теоретически как мост, соединяющий «два мира», признавая реальность и психики, и духа, то получится следующее. Сексуальное насилие со стороны сводного брата Дженнифер было событием, разбившим ее жизнь на до и после, переживанием, опустошившим ее душу и, по определению, травмирующим, так как оно превосходило все интегрирующие возможности ее незрелого Эго. Ответом психе на травму сексуального насилия была диссоциация этого опыта, то есть к его исключению из непрерывного процесса развития эго-идентичности. С этого момента переходное пространство (Винникотт) становления ее личности было перекрыто. Теперь ее жизнь продолжалась, но в ней образовалась брешь, разрыв в развитии Эго (она называла это: «я была разбита»). Мы можем представить себе, что через эту брешь ушел некий живительный дух, который она называла своей «душой». Этот дух улетучился из существовавшей ранее целостности психики и тела и исчез в неизвестном направлении. Однако через тот же самый разрыв в самый мрачный момент своей жизни, когда она почти лишилась надежды, она увидела отсвет «присутствия», фигуру ангела, заботящегося о ней и участвующего в создании истории ее жизни.

Этот ангел, по-видимому, поддерживал бытие Эго Дженнифер даже в самые мрачные часы, присутствуя, когда рядом с ней не было ни одного человека. Дженнифер знала, что никто из людей не мог контейнировать ее слезы. Она не могла психологически переработать свою травму ни с кем из своей семьи или друзей. Однако при этом она чувствовала, что за ней кто-то присматривает и сопровождает ее, оставаясь на пороге другого мира, и этот кто-то будет с ней до тех пор, пока она не встретит в этом мире человека, который сможет его заменить.

Так как душа, по-видимому, представляет собой оживляющую сущность или истинное я в центре каждой личности, утрата души лишает мою пациентку всяческих жизненных сил, когда она чувствует себя полуживой, онемевшей или замороженной, не способной к активной, творческой жизни, отчужденной, фрагментированной и подавленной. В психотерапии она надеялась заново почувствовать себя живой, и мы вместе с ней пытались создать безопасное пространство для возвращения души. Это происходило постепенно, когда она ощущала себя в безопасности в созданном нами пространстве. В нем она находила в себе смелость признаться в отчаянной потребности в другом, которую чувствовала всю жизнь и всегда стыдилась ее.

Некоторые важнейшие моменты нашей работы были крайне неприятны для Дженнифер. Они были связаны с моими интевенциями, в которых я конфронтировал ее с ее защитным заискиванием, ее «взрослым» способом оградить себя от осознания того, что она на самом деле переживала в глубине себя – от чувств, которые, по ее убеждению, делали ее в глазах других раз и навсегда дефектной, неинтересной или больной. Я должен был терпеливо искать путь в лабиринте ее «предъявляемой личности» к внутреннему аффективному ядру, которое было ради безопасности скрыто от мира. Неудивительно, что за показной вовлеченностью в поверхностную беседу скрывалось ее твердое мнение о собственной дефектности, о том, что никто не может ее полюбить, и ее базовое убеждение, что она «испорченный товар». Это убеждение сохраняло свою действенность из-за сурового, тиранического интроекта, который говорил ей: «Не дай ему видеть, насколько ты больна; не говори сама – это будет ошибкой; оденься по-другому, ты выглядишь нелепо; это не может быть твоим – у тебя все равно отберут; ты слишком толстая, чтобы быть привлекательной для мужчины!» и так далее. Мы встретимся с такой внутренней фигурой – «обратной стороной» ангела-хранителя Дженнифер, в ряде случаев представленной в главе 3 в образе «демона».

Тиранические негативные голоса в системе самосохранения Дженнифер не могли быть ясно ею услышаны, потому что были эго-синтонными. Они говорили то, что, как она думала, было «правдой» о ней. Мои уверения в обратном ничего не меняли, потому что внутренний тиран всегда бил все хорошее своими козырями. Даже малейшие признаки ослабления интереса с моей стороны, если я опаздывал, отвлекался или даже если между нами возникали моменты тишины, усиливали ужас и демонические проекции. Ей казалось, что я уже «устал от нее» и «собираюсь закончить терапию с ней, потому что она мне надоела». Единственному человеку, которому она смогла рассказать свою историю, она, вероятно, «наскучила, и он отказывается от нее».

Постепенно, по мере того, как мы прорабатывали разрывы контакта и восстанавливали наш раппорт, открылось пространство между ее наблюдающим Эго и внутренней «системой» интерпретации. В этом пространстве нашлось место для печали, и она стала плакать, когда рассказывала о своих переживаниях. Что-то подлинное появлялось между нами, а ее воспоминание и рассказ о том моменте в детстве, когда ей явился ангел, и о том, как она сделала выбор в пользу жизни, привел нас к гораздо большей близости, чем все, что было в терапии до этого. Эта близость каким-то образом объединила нас вокруг трагедии ее раннего детства. Я имею в виду здесь не типичную историю жертвы и преступника, а объективную трагедию ее жизни (и, в конце концов, триумф). Разделив друг с другом эту глубинную реальность, мы прикоснулись к «Великой Истории»[16], лежащей за пределами ее личной истории: это был тот уровень ее переживания, где она участвовала в трагедии (и в триумфе) человеческой жизни как таковой с той долей тьмы (и света), которая пришлась на ее собственную жизнь.

Признать себя причастной общечеловеческой трагедии – это совсем иное, чем чувствовать себя ошибкой рода человеческого. Дженнифер теперь понимала, что есть нечто большее, чем сумма ее внешних успехов и неудач. Какая-то часть ее личности была связана с чем-то бо́льшим, и, когда она рассказывала свою историю об ангеле, это «что-то большее» было в комнате между нами. Мы знали это, потому что неописуемое чувство нахлынуло на нас обоих и пространство заполнилось чем-то благословенным. Дженнифер поделилась со мной, что ей показалось, что рассказывание этой истории каким-то образом помогло ее душе вернуться.

Подобно магниту, притянувшему другие жизнеутверждающие энергии в ее внутреннем мире, рассказывание истории об ангеле пробудило целый ряд воспоминаний о раннем детстве, о которых Дженнифер до сих пор не говорила. Среди них, например, был тот факт, что до того, как началось насилие, она была боевой девочкой – лидером в неформальной детской иерархии. Она, бывало, защищаясь от детей, которые плохо поступали по отношению к ней, щипала их. Кроме того, она любила танцевать и совсем заиграла пластинку с сюитой из «Щелкунчика», танцуя в подвале дома в балетном костюме. Даже когда насилие уже началось, она еще могла почувствовать себя в безопасности в местной церкви, где пела в хоре. Она вспомнила, как ощущала облегчение, слыша, что Иисус любит ее, даже если она плохая. Она рассказала мне о своей молитвенной жизни: когда она хотела убить себя, то молилась о помощи и часто получала ответ на свои мольбы. Она вспомнила, что ей будто было сказано: «Ты можешь убить себя, если тебе так надо, но дай себе еще несколько недель… дела пойдут лучше».

Одна история была об особом сакральном месте на покинутой ферме по соседству – на склоне холма, куда она всегда приходила в марте, в любую погоду. Дома она замыкалась в отупляющей изоляции, а в солнечные дни украдкой уходила прочь, в свое особое местечко в поле. Холодный ветер колол ей руки, но там она могла быть едина с красотой окружавшей ее природы. В это защищенное место она приносила свои слезы матери-земле, которая могла утешить ее солнечным светом и тишиной. Именно в этом особом месте она пообещала Богу, что, если он позволит ей жить, она посвятит свою жизнь помощи другим детям, которые пострадали так же, как она.

Все эти воспоминания были частями развертывающейся истории, которую Дженнифер рассказывала мне и себе. Теперь ее история содержала два компонента – «два глаза», глядящих на внутренний и внешний мир, тогда как поначалу ее рассказ был одномерным, содержал лишь факты, но не душу. Конечно, этот интегрированный нарратив возник не сразу, при этом было много обходных путей и отступлений в регрессию, но история, которая возникала в результате наших совместных усилий, в целом более соответствовала истине, была более глубокой и осмысленной.

Дженнифер также сообщила мне о своих переживаниях «выхода из тела», имеющих непосредственное отношение к духовно-психологической точке зрения, которую мы приняли в этой книге. Вот что она сказала:

 

Когда я была близка к смерти и парила над своим телом в палате реанимации, возникло ощущение безразличия и покоя… беспристрастности… вижу тело подо мной. Промелькнула мысль: «Почему бы не покинуть его насовсем?». Но в то же время я боялась потерять свое тело из виду… Я не хотела этого. Наряду с этим, было ощущение связанности с чем-то бо́льшим, чем я сама. Было своего рода сознание другой стороны, более широкое… я не знаю, как сказать. Я думаю, это могли быть «прошлые жизни»… возможно… как будто что-то собирает сознание из прожитых жизней… было большее понимание, подобное взрослому состраданию к миру. В ту ночь я чувствовала, как мне жаль моих родителей. Мое сострадание не знало границ.

 

Этот рассказ, несомненно, созвучен некоторым размышлениям Уильяма Джемса в его Гиббертовских лекциях, прочитанных в Манчестерском колледже в 1908 году. Эти высказывания были неизвестны моей пациентке. Вот что говорил Джемс:

 

Многочисленные факты касательно разделенной или расщепленной человеческой личности, которые добыты гением некоторых медиков, таких как Жане, Фрейд, Принц… и другие, – феномены автоматического письма и речи, медиумизма и «одержимости» – эти аномальные или сверхъестественные факты [я считаю] позволяют уверенно предполагать, что возможно существование высшей «периферии сознания» (co-consciousness). Я сомневаюсь, что мы сумеем когда-либо понять некоторые из этих фактов, если прямо не воспользуемся концепцией Фехнера о великом резервуаре, в котором собирается и хранится память землян. Когда порог снижается и клапан открывается, обычно закрытая информация из этого резервуара проникает в разум исключительных людей среди нас… Я полагаю, что можно утверждать, что случаются религиозные переживания особого рода, которые с достаточной вероятностью указывают на связанность нашего сознания с более широким духовным окружением, от которого обычно отрезан обыкновенный благоразумный человек (а только такого человека принимает во внимание так называемая научная психология).

(James, 1977: 134–135)

 

Впечатляет сходство между опытом Дженнифер и идеей Фехнера о том, что может существовать измерение сознания, выходящее за пределы времени и пространства и содержащее общую память наших предков. Оно также напоминает о размышлениях Ференци (см. выше) о проявлениях поразительной мудрости Орфы у его пациентки RN и согласуется с юнговской идеей о существовании коллективного бессознательного за пределами личного бессознательного.

Нарциссические черты Дженнифер в начале нашей работы, то есть ее почти полная идентификация с самопрезентацией, и то, каким образом ее заменила способность соединиться со страданием своего подлинного я, с внутренней печалью, обнаруживает некоторые интересные параллели с духовно-психологическим сочинениями Кьеркегора. Он называл нарциссическое состояние эстетическим. По его словам, эстетический индивид живет в полностью бессознательной непосредственности, «запутавшись во внешнем и временном, «в тревожном опасении, что Вечность может прорваться и напомнить ему, что вся его жизнь есть ложь» (Kierkegaard, 1972: 183). Неспособный ни перед кем раскрыться, он также не может любить; следовательно, его жизнь пронизана бесконечной меланхолией и отчаянием – «истерией духа» (Kierkegaard, 1972: 193). В таком состоянии Кьеркегор видит только одно средство спасения – акт отчаяния. Для него этот момент является началом подлинной этически-религиозной жизни. В этом акте капитуляции и с его помощью человек (как это ни парадоксально) выбирает себя или, вернее, получает себя:

 

И когда все вокруг человека затихает, становится торжественным, как ясная, звездная ночь, когда душа остается в одиночестве в целом мире, – тогда перед ней является не какое-то выдающееся человеческое существо, но сама вечная Сила, тогда небеса как бы раскрываются и «я» выбирает самое себя, или, точнее, получает самое себя. Тогда душа видит высшее, то, что не способен увидеть никакой смертный взор, она видит то, чего больше никогда не сможет забыть, – тогда личность получает рыцарское посвящение, которое облагораживает ее навеки. При этом человек вовсе не становится кем-то отличным от того, что он представлял собою прежде, но он становится собою; самосознание внезапно складывается воедино, и он уже стал собою.

(Kierkegaard, 1972: 181)

 

Этот прекрасный параграф отражает убежденность Кьеркегора, что человеческое я является синтезом конечного и бесконечного, временного и вечного, свободы и необходимости. Незнание этого приводит к своего рода «истерии духа» или «болезни к смерти», которая погружает человека в одномерную внешнюю жизнь (нарциссизм), ведущую в никуда. Парадоксальным образом акт подлинного отчаяния – трагедию безвинного человека, которую стала признавать Дженнифер, – нес в себе намеки на невыразимое – свет, теперь проникающий через разлом и полностью признанный. К. Г. Юнг прошел через подобный опыт глубинного коллапса Эго с последующим обновлением жизни. Мы проследим юнговский путь во тьме в главе 8.

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.