Сделай Сам Свою Работу на 5

У истоков русской культурной классики

 

Русская дворянская культура, только сложившаяся во второй половине XVIII в. как единое целое, уже к началу века раско­лолась на два конфронтирующих между собой, ориентирующихся на принципиально различные системы ценностей идейных направления или крыла — консерватив­но-охранительное и либерально-реформистское, что предопределило драматические процессы и движущие противоречия классической русской культуры всего XIX в. Всё служило поводом для духовного размежевания и политической конфронтации этих двух субкультур русского дворянства — и отношение к Петровским реформам, и понимание целей и задач Просвещения в России, и отношение к деспотической самодержавной власти, и крестьянский вопрос, и проблема цензурных ограничений в области культуры, свободы и права личности (включая свободу совести, свободу слова, политических и общественных организаций и т. п.).

Однако торжество дивергентных процессов в русской элитарной культуре не означало ее кризиса и падения. Напротив, обострение идеологической борьбы в ней придало ей новый импульс динамизма, обновления; именно в борьбе крайностей, смысловых противоположностей рождалось то качество русской культуры, тот духовный взлет, которые аккумулировались в XIX в. в комплекс представлений о русской культурной классике, закрепившихся в дальнейшем в истории мировой культуры. Более того, можно сказать, что именно дивергентные процессы в русской культуре, напряженные и драматичные по своему смыслу, породили русскую классику и ее всемирный авторитет.

Действительно, русская классическая культура XIX в. — период в развитии рус­ской культуры Нового времени, характеризующийся зрелостью, на­циональной самобытностью, определенностью своего самосознания, давший наибольшее число достижений, признаваемых “классически­ми”, то есть эталонными для данной культуры, и определяющих ее “лицо” в масштабе культуры мировой. В отличие от многих развитых культур Западной Европы, где формирование национальной классики было связано с началом эпохи Возрождения (Данте, Петрарка, Рабле, Сервантес, Шек­спир и др.), с эпохой классицизма (Корнель и Расин, Лафонтен и Мольер) или эпохой Просвещения (Декарт, Вольтер, Дидро, Руссо, Дефо, Свифт, Лессинг, Шиллер, Гете и др.), в России классическая культура нача­ла формироваться относительно поздно — вместе с процессом пробу­ждения национального самосознания русского народа (на рубеже XVIII-XIX вв.). Поэтому и проблемы национального самосознания в классической русской культуре выходили на первый план.



Решающей фигурой здесь явился Н.М.Карамзин с его "Письмами русского путешественника"(1791-95, 1801), историческими повестями “Наталья — боярская дочь” (1792) и “Марфа-посадница” (1802), а затем и "Историей государства Российского" (1804-26), сделавший современное состояние и историю России специальным предметом художественного, публицистического и научного сознания всей читающей русской публики. Именно Карамзин — беллетрист и журналист, историк и реформатор русского языка — был на рубеже XVIII-XIX вв. самой актуальной фигурой для русской культуры. В то же время, например, не менее значительные по масштабу своей личности и культурной деятельности Новиков и Радищев (значение которых для их современности впоследствии, в ХХ в., сильно преувеличивалось) опередили свое время, и их радикализм (того или иного рода) не был по достоинству оценен современниками, поскольку их деятельность органично не вписывалась в систему русской культуры того времени, а подчас и прямо выпадала из нее, подрывала ее целостность и стабильность. Они распространяли "несвоевременные слова", говорили "правду", но "в то время — не нужную" (В.Розанов), а потому и не стали классиками русской культуры своего времени. Первым классиком русской культуры Нового времени, таким образом, стал именно Карамзин, еще в XVIII в. интуитивно почувствовавший самое нужное и самое своевременное для русской культуры начала XIX в. — проблему ее национальной самоидентичности.

Следом за Карамзиным шел Пушкин, решавший иную, хотя и связанную с карамзинской, принципиально важную для России задачу, которую Достоев­ский назвал в своей речи о Пушкине “всемирной отзывчивостью”. Речь шла об обретении русской культурой универсальной способности отображать собственными средствами темы и идеи, коллизии и образы других культур — западных и восточных, не из­меняя при этом своей национальной специфике. Культурные значения разных народов осваивались Россией не в качестве внешних заимствований, а в качестве национально-исторической задачи самой отечественной культуры, что способствовало вклю­чению русской культуры в историю мировой культуры на правах ее органической со­ставной части, характеризующейся общими с другими частями идея­ми, мотивами, образами, сюжетами, темами и проблемами, ассоциациями и т. д.

Карамзин и Пушкин, предстающие как две тенденции, два “вектора” культурно-исторического развития России, — взаимодополнительны и обусловлены один другим. Без карамзинской “Бедной Лизы” не было бы ни “Станционного смотрителя”, ни “Барышни-крестьянки”, ни “Капитанской дочки” Пушкина; без фразы Карамзина (в заключительном эпизоде “Марфы-посадницы”): “Народ еще безмолвствовал” — не было бы и знаменитой пушкинской ремарки, заключающей трагедию “Борис Годунов”, — “Народ безмолвствует”; без “Истории Государства Российского” Карамзина не было бы пушкинской “Истории Пугачевского бунта”, ни той же “Капитанской дочки”, ни “Арапа Петра Великого”, ни вообще пушкинского интереса к истории и человеку в ней. Карамзин “очеловечил” русскую историю, представил ее в художественно-эстетическом модусе, показал ее как национальную культурную ценность; Пушкин раскрыл историзм человека, его сознания и бытия, “историзировал” искусство слова, представил человеческий характер, личностное переживание как факт истории, как культурно-историческую ценность, как непреходящее национальное достояние.

Но в то же время Карамзин и Пушкин — это тенденции, хотя и взаимосвязанные, но во многом противоположные. Карамзин воплощает своим многогранным творчеством концентрацию национально-культурных сил, центростремительное стяжение русского исторического самосознания в одной смысловой точке. Пушкин же — со всевозможной полнотой выражения — ярко символизирует многогранность и разветвленность национально-культурного целого, его открытость вовне, его центробежное расширение, безграничное жанровое, стилевое и поэтическое многообразие, многозначность и бездонную неисчерпаемость смыслов. Однако при всей разнонаправленности и взаимодополнительности творчество Пушкина и Карамзина не составляют смысловой оппозиции в русской культуре. Они не полемизируют друг с другом, не конфронтируют между собой, — они составляют единство различного или множественность целого, в равной мере представляя эталонные формы русского национально-исторического самосознания в культуре, т. е. являя собой русскую культурную классику.

На рубеже ХVIII и ХIХ вв. обе тенденции русской культуры — центростремительная и центробежная — столкнулись и проникли друг в друга, увязались в один драматический и судьбоносный узел. Личность и Государство; творческая индивидуальность и народ, поэт и толпа; поиск смысла, осмысленного бытия и бессмысленный бунт, смута — эти противоречивые мотивы одинаково занимают и Карамзина, и Пушкина, причем именно в их сопряжении, в их столкновении между собой. Автором "Писем русского путешественника" и "Истории Государства Российского", “Бедной Лизы” и “Марфы-посадницы” является один человек — Н. Карамзин, хотя одни из его произведений посвящены исключительно проблемам человеческой индивидуальности и межличностных отношений, другие же — становлению величественного и безличного государства. Пушкин тоже является одновременно создателем “Медного всадника” и “Капитанской дочки”, “Моцарта и Сальери” и “Бориса Годунова”, интимной лирики и quasi-народных сказок.

Подобные мотивы и настроения вообще характерны для русской культуры первой трети XIX в. В идеологии декабристов борются государственнические и свободолюбивые тенденции; классицистические идеи созидания государства ценой самоотвержения отдельных личностей перемежаются с романтическим стремлением разрушить государственную тиранию и во что бы то ни стало раскрепостить каждую личность, по своей природе суверенную и самобытную. А.Грибоедов воплощает в своем творчестве коллизии классицистического рационализма, исподволь размываемого романтическими эмоциональными порывами, конфликты страсти и долга, разума и хаоса, будучи осложнены проблемой гения и отвергающей его толпы, не получают однозначного и позитивного разрешения. Подобным же образом “бурлит” романтическое творчество М.Лермонтова, трагически раздвоенного между пламенным эгоцентризмом неординарной личности байронического типа и резко критическим взглядом на состояние российского общества, холодного, бездушного, формализованного, лицемерного.

В крайне противоречивом творчестве Н.Гоголя вольнолюбие Запорожской Сечи ( “Вечера на хуторе близ Диканьки”, “Тарас Бульба”) оттеняется фантасмагорией петербургской власти (“Ревизор”, “Шинель”, “Нос” и др.); критика бюрократического и крепостнического государства (тот же “Ревизор”, “Мертвые души” и т. п.) сочетается с его оправданием и апологией (в “Выбранных местах из переписки с друзьями” и в тех же “Мертвых душах”); смех и слезы сливаются в гоголевских произведениях в одно мерцающее целое, то видимое миру, то невидимое; трезвый гоголевский реализм сводится на нет гротеском или почти средневековой мистикой.

Внутренняя противоречивость мировоззрения и творчества не оставляли в это время — время начального самосознания нации — даже самые цельные и гармоничные натуры. Пушкин, признанный родоначальник отечественной классики ХIХ в., символизирующий своим творчеством меру и гармонию в русской культуре, явился, по выражению Г. Федотова, “певцом Империи и Свободы” (по определению, явлений несовместимых, несочетаемых), будучи консерватором и революционером, реалистом и утопистом одновременно или попеременно. Многие из поэтов “пушкинской плеяды” разделяли с ним его убеждения и противоречия.

Пушкин, по Федотову, представлял Империю "с эстетической точки зрения" — как “лад и строй”, как “окрыленную тяжесть” и “одухотворенную мощь”, как “эстетическую стройность” и величественную гармонию. Русская история представала у первого русского классика как непрерывное и мучительное “преодоление хаоса началом разума и воли”, противостоящим "русскому бунту, бессмысленному и беспощадному", изображенному в "Капитанской дочке" и в "Истории пугачевского бунта". Однако, по словам Г.Федотова, уже сразу после гибели Пушкина разрыв Империи и Свободы в русском сознании совершился бесповоротно. В течение целого столетия (статья Г.Федотова была написана к столетию со дня смерти Пушкина, в 1937 г.) люди, которые строили или поддерживали Империю, гнали Свободу, а люди, боровшиеся за Свободу, разрушали Империю. Самоубийственного “разлада духа и сил” не могла в принципе выдержать монархическая государственность, как впоследствии не выдержал подобного же разлада и советский тоталитаризм. Тяжкий обвал имперской России был обусловлен и в 1917, и в 1991 гг. неразрешимыми социокультурными противоречиями России, разбалансировавшими шаткий “взаимоупор” Империи « Свободы. Империя в концентрированном виде воплощала централизм власти, центростремительность и закрытость культуры; Свобода означала либеральную децентрализацию власти и открытость, демократическую центробежность культуры.

Другая бинарная смысловая структура, выявившаяся в русской культуре ее ранней классической поры и построенная на принципе “взаимоупора”, — это противостояние “охранения” и “прогресса” любого рода. Впервые эта социокультурная антиномия от­четливо заявила о себе уже в конце XVIII в. — в результате раскола дворянской культуры на два враждебных по отношению друг к другу крыла — консервативное и либеральное. Пиком обострения отноше­ний между этими двумя тенденциями стало выступление декабристов на Сенатской площади. Восстание декабристов явилось социально-политическим результатом происходивших подспудно в российском обществе сложных социокультурных процессов, постепенно накапли­вавших и усугублявших идеологическое и культурное противоборство либералов и охранителей.

Поражение российских либералов в 20-е гг. XIX в. сви­детельствовало о неподготовленности российского общества к серьез­ным преобразованиям на пути сближения России с европейским За­падом, к любой последовательной модернизации; о глубокой и органической приверженности как “верхов”, так и “низов” в российском государстве ценностям традиционной культу­ры и архаическим традициям. Дилемма “Запад « Восток”, так остро стоявшая перед Россией еще с дохристианских времен, так и не по­лучила своего окончательного завершения ни в период вялых либеральных реформ Александра I, ни в период жесткого авторитарного правления Николая I, когда она приняла определенный вид в качестве типично российской дилеммы охранения « модернизации, сохранявшей свою остроту и актуальность еще со времен Петровских реформ и с теми или иными вариациями — вплоть до конца ХХ века. При этом те факторы, которые сознательно действовали как охранительные нередко оказывались стимулом для модернизации; напротив, явно модернизаторские проекты нередко прямо или косвенно содействовали историческому торможению и сворачиванию реформ.

Так, совершенно невинное, при всем своем теоретическом радикализме, и фатально неудачное восстание декабристов повлекло за собой полосу правительственной реакции, разочарование либерального дворянства в своих вольнолюбивых идеях и проектах, в смысле и целях борьбы за радикальную европеизацию России, общий спад дворянской активности, “потускнение” этических и эстетических идеалов дворянства, упадок дворянской политической идеологии, нараставший исторический пессимизм высшего класса Империи. После выступления декабристов и показательной расправы над “дворянскими революционерами” кризис русской дворянской культуры стал несомненным и все углублявшимся процессом; оправиться от нанесенного по дворянскому либерализму удара дворянской культуре в XIX веке уже не удалось. На смену дворянской культуре пришли новые культурные силы, потеснившие ее ценности и нормы, мировоззренческие принципы и традиции. В то же время историческое поражение декабризма укрепило самодержавие, против которого, собственно, и восстали дворянские радикалы.

Вместе с тем само возникновение радикалистского движения в дворянской среде косвенно было связано с централистской мощью самодержавия: чем более укреплялось русское самодержавие как социокультурный феномен, тем жестче становилось духовное сопротивление ему “образованного класса”, тем более резко обозначился “взаимоупор” абсолютной власти и либерального свободомыслия. Не случайно в стихотворении, посвященном декабристам, Ф.Тютчев, сурово осудивший восстание, написал, обращаясь к мятежникам: “Вас развратило самовластье...”, — тем самым признав, что первоисточником декабризма явилась сама безграничная царская власть, своей безмерностью спровоцировавшая безнадежный протест лучших, безрезультатно толкнувшая офицеров на Сенатскую площадь. Иными словами, декабризм как радикальное умонастроение русского дворянства и общественно-культурное движение был столь же классичен, как и формула его поражения, отложившаяся в ленинском афоризме: “Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа”.

Продолжая рассуждать о значении самодержавной власти в истории русской классической культуры, нетрудно прийти к выводу, что не будь Николая I, укрепившего самодержавие (не в пример своему старшему брату Александру, его расшатавшему!), культура в России стала бы развиваться по-иному и в другом направлении: не было бы ни позднего Пушкина, ни Гоголя, ни Лермонтова, ни А.Иванова, ни Глинки; не было бы Белинского и Герцена, Тургенева и Гончарова, Достоевского и Щедрина, Чернышевского и Л. Толстого. Споры славянофилов и западников, либералов и радикалов-демократов были косвенно стимулированы именно им. Политическая эмиграция и вольная печать, бесцензурные воззвания и эзоповские иносказания в литературе получили жизнь при Николае как реакция на его административные реформы, атмосферу бдительности, манию доносительства. Николай I создал тот политический и административный “пресс”, под давлением которого русская культура обрела свои канонические, эталонные формы, характеризующиеся совмещением крайностей.

Николаевское авторитарное правление, удушавшее творческую и политическую свободу и насаждавшее жесткое администрирование и слежку органов безопасности, выступило как парадоксальный “катализатор” вызревания русской культурной классики. После ухода Николая 1 с исторической сцены либеральные реформы в России стали неизбежностью. Неизбежностью стали и крайности радикализма и нигилизма, естественнонаучного материализма и атеизма. Неотвратимым стал и начавшийся при Александре II процесс стремительного и необратимого распада Российской империи изнутри. Такова диалектика крайностей в истории русской культуры и российского общества.

Следует, видимо, признать, что для российской цивилизации свойственно фундаментальное противоречие между стремлением к свободе и тяготением к имперской державности, между энергичным динамизмом и суровой неподвижностью, между антигосударственным анархизмом, стихийностью и этатизмом, апологией государственного порядка. Невозможность соединить в рамках одного цивилизационного целого тех и других тенденций, взаимоисключающих, непримиримых, приводила в истории русской культуры не только к драматическим коллизиям противоречивых тенденций культурного развития, к острой идейной, в том числе политической, философской, художественно-эстетической, религиозной, но и к преобладанию дискретности цивилизационного процесса над непрерывностью культурно-исторической эволюции, к резкой смене одних фаз в развитии государства — прямо им противоположными состояниями.

В дальнейшем на протяжении всего XIX в. классики русской ли­тературы, искусства, философии, науки, общественно-политической и религиозной мысли сохраняли известное равновесие и даже синтез центростреми­тельных факторов культурно-исторического развития России (то есть ориентированных на сохранение национального свое­образия и целостности, смысловой организованности) и факторов центробежных (то есть направленных на размывание на­циональной специфики и выход за пределы подобной семантической определенности и системности). Это в значи­тельной мере определяло меру их “классичности” (в рамках истории русской культуры) — наряду с собственно творческими критериями их деятельности. Однако это равновесие центробежности / центростремительности в истории русской культуры было крайне неустойчивым, не­прочным, переменным.

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.