Сделай Сам Свою Работу на 5

Топология русской культуры

 

Моделирование смысловых структур, “снимающих” в себе различие социального и культурного, позволяет выявить принципиальное единство социокультурной истории России. Именно во взаимодействии и взаимопроникновении “проекций” социума в культуру и культуры в социум коренится момент перехода социальных реалий в культурные значения и наоборот, составляющий сущность социодинамики любой культуры, в том числе и русской. В то же время взаимоопосредованность и эквивалентность социальных и культурных феноменов, принадлежащих одному историческому времени (впервые теоретически объясненная Г.Плехановым), делает их тесно связанными друг с другом компонентами, проективными звеньями общих смысловых метаструктур. Тем самым выявляется единый предмет социальной и культурной истории — ценностно-смысловой континуум общественного развития. Однако тем же Плехановым было замечено, что взаимная эквивалентность культурного и социального нарушается в случае возникновения разлада между, например, художниками и окружающей их средой, когда утверждается “склонность к искусству для искусства”, т. е. приоритет культурного над социальным; в то время как взаимное сочувствие между деятелями культуры и значительной частью общества укрепляет “утилитарный взгляд” на искусство и культуру в целом, т. е. приоритет социального над культурным (подобные наблюдения ранее делались В.Белинским, Ап.Григорьевым, Д.Писаревым и др. отечественными мыслителями — по моделям русской культуры, хотя и на любом материале).

Обращение к истории как социокультурному континууму побуждает видеть ее смысловую структурность и направленность через призму постоянно модифицирующейся системы емких, многозначных образов-понятий (по существу — символов), которые оказываются равно приложимыми в отношении как социально-исторического, так и культурно-исторического процесса и несут в себе энергию потенциальной социокультурной динамики (как движущие противоречия русской культуры и самой истории России) . Тем самым русская культурная история включает в себя социальную историю России как свой частный случай (смысловые структуры, экстраполированные в реальность) и потому выступает как “ключ” к пониманию последней. Каждая из этих или сходных с ними категорий, будучи повернута в сторону социальной истории и включена в соответствующий (например, политический) контекст, имеет конкретно-историческое содержание, ограниченное рамками определенного периода (века и даже десятилетия). Однако та же самая амбивалентная категория, будучи обращена к культуре и вписана в контекст культурных феноменов, приобретает иной, явно расширительный и отвлеченный (культурфилософский) смысл, метафорически и метафизически распространяющийся на всю национальную историю (как ценностно-смысловой концепт, социокультурный конструкт, мировоззренческая универсалия).

В своем социальном значении все названные или подобные им категории — кратковременны, исторически преходящи, текучи, а потому качественно изменчивы в потоке истории. (Так, русское самодержавие, понимаемое как конкретно-политическая форма авторитарно-монархического правления, принципиально различается в разные периоды от XVI до начала ХХ вв.) Эти же категории, трактуемые как ценность, норма, культурная традиция, как конститутивный принцип российской цивилизации, т. е. взятые в своем преимущественно культурном значении, неразрывно связаны с национальным менталитетом, типом культуры, геополитическими и этнорегиональными тяготениями, воплощая собой если не “вечность”, то во всяком случае долговременные, стабильные, малоизменяемые состояния общества, его нравов, ценностных ориентаций и установок, обобщенные характеристики его самосознания, инерцию уклада, веры. В этом отношении то же русское самодержавие как феномен культуры есть: 1) национальный идеал сакрализованной власти в России, в равной мере актуальный как для эпохи Крещения Руси, так и для постсоветской эпохи; 2) символ сохранения патриархально-родовых отношений в масштабах большого общества: царь — “отец народа”, глава общенациональной семьи, племенной тотем; 3) знак морально-правового абсолюта, беспредельности, тождественной произволу. Подобным образом можно различно — как по преимуществу социальные или культурные явления — истолковать: православие, раскол, интеллигенцию, реформы, насилие, революцию, эмиграцию, империю, приватизацию и т. п.

Если русская социальная история в большей степени характеризуется темпоральностью и динамичностью, то русская культурная история нередко переживается субъектом как относительно неизменная, “застывшая” структура, как топология, которая организуется не столько во времени, сколько в ценностно-смысловом пространстве (а если во времени, то прежде всего в “большом времени” культуры— М.Бахтин); поэтому история русской культуры чаще предстает в категориях смысловой статики, как своего рода складывающаяся во времени “архитектура”, или архитектоника, для понимания которой системность и преемственность культурных форм (в том числе жанров, стилей, сюжетов, мотивов) и традиций, а также нарушение этой системности и разрыв этой преемственности, т.е. парадигматика, значат гораздо больше, нежели простая сменяемость во времени идей, образов, норм и традиций или последовательность поступков и событий, т.е. синтагматика (как в случае социальной истории).

В свете представляемой таким образом социально-культурной асимметрии каждый социокультурный феномен оказывается сопряжен из последовательно динамичного (собственно социального) смыслового компонента и столь же последовательно статичного, относительно устойчивого и стабильного смыслового компонента (собственно культурного). Складывающееся между ними семантическое напряжение в каждом случае составляет движущий механизм социокультурной динамики: непрерывная текучесть социальности “сдерживается” и структурируется системой культурных значений (архетипов, фиксированных ценностей и норм, символических образцов, феноменальных форм, традиций); в свою очередь, сложившаяся система культурных значений (в том числе и методологических установок исследователя) исподволь “размывается” безостановочной, спонтанной изменчивостью смыслового потока социальных реалий. Культурная системность упорядочивает социальную процессуальность, отражая тем самым дискретность социокультурного процесса; в свою очередь, социальная процессуальность не позволяет системе культурных смыслов “застыть” (и тем самым превратиться в набор заданных шаблонов), выражая другую сторону того же социокультурного процесса — его непрерывность. В истории культуры смысловая системность (социокультурная парадигма) периодически ломается, разрушается; на ее месте более или менее постепенно формируется новая система значений и смыслов, отличная от прежней как своей структурой (в том числе и иерархией), так и смысловым наполнением (включая идеи, образы, символы, ассоциации, эмоциональный тон, мистические предчувствия и т.п.).

Историю России и неотрывную от нее историю русской культуры отличают постоянно воспроизводимая неустойчивость, нестабильность общественной системы (вызванная асимметричностью, взаимной несбалансированностью социальных предметов (социально-смысловых структур) и культурных значений (культурно-смысловых структур), подчас оборачивающейся их противоборством, сознательно обостряемой конфронтацией), т.е. имплицитно складывающееся и никогда до конца не преодолеваемое состояние социокультурной неполноты. Это означает, что в русской культуре многие культурные значения и проекты перманентно нереализуемы (т. е. русской культуре присущи хронические утопизм, мечтательность, фантазийность), а многие социальные реалии не обрели и не могут в принципе обрести адекватных культурных значений (т. е. русская социальность в значительной степени остается культурно не освоенной, “внекультурной”, но лишь деятельно-функциональной, практической).

Подобное состояние с необходимостью порождает: 1) преобладание в русской культуре дискретности социокультурного процесса, связанной с чередованием то интегративных, то дифференцирующих тенденций социокультурной динамики (отсюда частая и резкая “ломка” отечественной парадигматики; 2) переменный, вариативный модус взаимосоответствия между социальными и культурными смысловыми структурами (что создает эффект непредсказуемости социокультурной истории в России); 3) неравновесность, асимметричность социокультурных сопряжений, проектных решений, институциональных образований. В том случае, когда превалируют интегративные тенденции, ведущим, управляющим началом социокультурного процесса становятся культурно-смысловые структуры; в случае победы дифференцирующих тенденций — социально-смысловые. Если культурно-смысловые структуры являются творчески преломленными и эстетизированными, то социально-смысловые “заземлены” институционально и практически; поэтому интегративные процессы в русской истории носят по преимуществу виртуальный и эфемерный характер, а дифференциальные — экзистенциальный и цивилизационный характер. Отсюда — относительная кратковременность и нестабильность интегративных периодов в русской истории и, соответственно, преобладание дифференцирующих тенденций.

Как в одном, так и в другом случае социальные и культурные феномены унифицируются общим для них смысловым контекстом как семантически единое пространство, компоненты которого характеризуются лишь различной интенциональностью. Это означает, что субъект культуры (в том числе и ее исследователь) в большинстве случаев имеет дело не с социокультурной (или собственно социальной) реальностью как таковой, а с опосредующей ее особой виртуальной реальностью — культурной топологией, являющейся продуктом истории культуры, сконструированным самим субъектом этой культуры (данным или иным), а потому существующей только актуально (“здесь и теперь”) и типологически вариативно, что предопределяет ее потенциальный динамизм.

Каждое социокультурное явление может быть “повернуто” к познающему субъекту как своей социально-смысловой (актуально динамичной), так и культурно-смысловой (потенциально динамичной, но актуально константной) стороной. Феномен культуры, функционирующий или осмысляемый в контексте социальных реалий, получает самодовлеющий социальный смысл, развиваясь спонтанно; социальный феномен (в том числе экономический и политический), заключенный волею исторических обстоятельств или познающего субъекта (ученого, художника, философа) в культурный (ценностно-смысловой) контекст, “озаряется” преобладающим культурным смыслом и обретает ментальную устойчивость. Так, собственно социальные феномены, попадая в определенный контекст культуры, аккультурируется, т.е. оказывается — в различных отношениях и в разной степени — феноменами культуры (смыслами, значениями, ценностями, нормами, интенциями, интересами, традициями), при этом сохраняя все свойства социальных феноменов, заключающих в себе структуры реальности. Однако те же феномены культуры, будучи включенными в тот или иной социум, изменяют свою феноменальную форму (социализируются) и функционируют в нем как социальные эквиваленты феноменов культуры, но не переставая при этом быть феноменами культуры, структурами смыслов .

В зависимости от того или иного эпистемологического или функционального контекста в каждом социокультурном феномене актуализируется либо его социальная процессуальность, либо культурная системность, своеобразно проявляющиеся в концептуальных смысловых структурах (фреймах), имплицитно содержащихся в данном феномене. Именно фреймы (frame — англ. рамка) организуют мировосприятие и поведение людей, аккумулируя в себе типическую и потенциально возможную информацию, которая ассоциирована с тем или иным концептом. В этом смысле концептуальные фреймы, будучи культурно-исторически, конвенционально обусловленной формой организации знаний о мире, одновременно и объективны, поскольку формируют мировоззрение и управляют поведением людей “извне”, так сказать, ”от имени” культуры, к которой они исторически принадлежат, т.е. коллективного национального опыта, и субъективны, т. к. люди сами договариваются о том, что считать в данной ситуации наиболее существенным или нормативным в познании и поведении. Фреймы выступают и как условие, и как результат культуры, сопрягая в себе актуальное и потенциальное в общественно-историческом развитии, а значит, выступая в качестве элементов социокультурной картины мира и в то же время внутренних механизмов социокультурной динамики, изменяющих, исподволь перестраивающих эту картину мира.

Культурная топология, с которой имеет дело субъект культуры (в том числе исследователь, мыслитель или художник или рядовой созерцатель, читатель, зритель), складывается из смысловых структур разных уровней, среди которых ведущую организующую роль выполняют концептуальные фреймы. Все ключевые категории, в которых осмысляется история России и русская культура ( православие, самодержавие и народность, двоеверие, двоевластие, самозванство, смута, реформа, революция, интеллигенция, западничество, славянофильство, эмиграция, коллективизация, гласность и т.п.), также представляют собой — по своей внутренней структуре — именно фреймы (метафреймы), организующие соответствующие социальные и культурные контексты, жизненные представления, модели поведения в типичных ситуациях, сценарии развития исторических событий и решения назревших проблем, определяющие типы исторического и культурного творчества, иерархию ценностей. Через призму тех или иных концептуальных фреймов различным образом структурируется и осмысляется национальная история как культурное целое. Очевидно, что история России, упорядоченная фреймами Святой Руси или Раскола, соборности или бунта, народничества или евразийства, большевизма или Белого дела, Русской идеи или идеи социалистической будет выглядеть существенно иной — в каждом конкретном случае; в этих фреймах историческим событиям и их участникам приписываются специфические функции, качества, отношения, в результате чего и общая логика исторического процесса выстраивается соответственно, и его культурный смысл оказывается принципиально своеобразным.

Если взглянуть на социальную историю России с точки зрения культурной, становится очевидно, что во многих конкретных случаях культурные явления интенционально опережали жизнь, а затем вели ее в том или ином направлении, побуждали к развитию в духе порождаемых ими идеалов и теорий, стимулировали радикальные тенденции социально-исторического процесса (Радищев и Новиков, Белинский и Герцен, Добролюбов и Чернышевский, Писарев и Ткачев, и т. д.). Произошедшие в обществе социальные изменения порождали соответствующий “ответ” культуры — созвучный, контрапунктирующий или перечащий. В неменьшей степени культурно обусловлены охранительно-консервативные тенденции в русской общественной жизни, по определению связанные с традицией, с устоявшимися нормативами и системами ценностей, с искусственным “удержанием” социальной истории в рамках, освященных культурной историей. В свою очередь, социально-политическая реакция сама стимулировала усиление консервативно-охранительных интенций в культуре (ср.М.Щербатов, А.Шишков, С.Уваров, К.Леонтьев, К.Победоносцев и др.).

Противостояние и противоборство консерватизма и радикализма — полярных тенденций социокультурного развития в России — всегда выступало как характерный и значимый, кульминационный или переломный момент социодинамики русской культуры, имплицитно включающий в себя — как “точку отсчета” настоящего — некую социальную действительность, контрастирующую как тем, так и другим культурно-историческим интенциям. Однако “социальная действительность” в этом случае сама представала как знак или совокупность значений, как особая смысловая структура (фрейм), лишь отражающая эталонные представления актуальной культуры (субкультуры) о действительности — должной или желаемой, критически отвергаемой или апологетизируемой, нормативной, с точки зрения обыденного сознания, или чрезвычайной, т. е. сама является феноменом культуры — культурно-исторически обусловленным, релятивным; она обладала, как правило, субъективно интерпретируемым, переменным смыслом и в то же время очевидной интерсубъективностью (ср. контрастные и взаимодополнительные экспликации российской “социальной действительности” у Белинского и Гоголя, Добролюбова и К.Леонтьева, Чернышевского и Каткова, Писарева и Ап.Григорьева, Михайловского и Победоносцева, Ленина и Бердяева, Сахарова и Солженицына и т. д. ).

Однозначности и однолинейности монистического социального познания в этом случае будет противостоять заведомо плюралистическая, многомерная картина культурной истории, складывающаяся из нескольких, а подчас и множества возможных интерпретаций исторического процесса (в том числе полярных по своему смыслу, взаимоисключающих по идейной направленности). Особенно важно и показательно для социокультурного анализа сравнение противоположных интерпретаций одних и тех же фактов, событий, процессов, когда обостряется выраженный в их соотнесенности конфликт интерпретаций, что наглядно демонстрирует самый механизм социодинамики культуры — ведущее смысловое противоречие культурной эпохи (если контрастные фреймы порождены одним временем) или духовное соперничество разных культурных эпох (если в перечащих друг другу фреймах заключено явное или скрытое противоборство старого и нового в истории культуры). В случае русской культуры подобный конфликт интерпретаций прежде всего выражает смысловую противоречивость самой культурной семантики, укорененной в разных исторических пластах социума.

Концептуальные смысловые структуры социокультурной истории (фреймы) появляются отнюдь не в произвольном порядке, а по известной логике, исторически закономерно подготавливая друг друга и составляя в своей связности и последовательности определенную программу поступательного национально-культурного развития (и прогрессивного, и регрессивного, и циклического). Так, в отечественной истории культуры фрейм интеллигенции мог появиться лишь после фреймов православия, самодержавия и раскола, а реформа и революция — после интеллигенции (или по крайней мере одновременно с нею, как, например, петровские реформы). Религиозный раскол логически следует за православием (вытекает из него) и смутой; самозванство и смута — за самодержавием; эмиграция — за интеллигенцией; фреймы западничества и славянофильства, народа и интеллигенции, самодержавия и революции, революции и контрреволюции взаимно обусловливали друг друга и т. д. Процесс культурно-исторического семиозиса в России во многом следует модели социокультурной асимметрии.

Тоталитаризм как феномен русской культуры был подготовлен множеством принципиально далеких от него по смыслу и целям явлений и процессов отечественной культуры — от православной соборности и крестьянской общины до самодержавия и самозванства; от западничества и славянофильства до “цветущей сложности” К.Леонтьева и “всеединства” В.Соловьева. Не случайно Н.Бердяев выводил “истоки и смысл русского коммунизма” непосредственно из русской религиозной идеи и национально-государственного мессианизма Москвы как “третьего Рима”, но не из концептуальной логики учения К.Маркса, представлявшего лишь частный компонент того культурно-исторического контекста, в котором идеи и реальность русского коммунизма заявили о себе. Соответственно и “новая русская” буржуазия, и неокапитализм в постсоветской России, и формирующийся в ней “дикий рынок” — как явления культуры, порожденные агонией советского тоталитаризма, ни генетически, ни феноменологически не связаны с западным капитализмом, развивавшимся в лоне классического феодализма, и с европейской буржуазной культурой.

Историю любой национальной культуры можно представить в виде определенной последовательности сменяющих, подготавливающих или отвергающих друг друга фреймов, “встроенных” в логическое целое “ветвящегося дерева целей” и “надстраивающихся” друг над другом в виде последовательно усложняющегося архитектонического целого. История национальной культуры во многом “запрограммирована” ее сложившейся семантикой, будучи порождением ее феноменологии, хотя наиболее значительные из исторически “приобретенных” ею инноваций откладываются в ее культурной семантике и дополняют национальную феноменологию культуры в качестве ее “поверхностного пласта”. Можно сказать, что феноменология культуры предвосхищает ее историческую динамику, а ее актуальное содержание как гуманитарной истории в самых общих чертах предопределяет ее потенциальное содержание. О.Шпенглер, например, правомерно различал “идею культуры” как совокупность ее возможностей и ее “чувственное проявление” в картине истории. В свете этого история может быть понята как поступательное осуществление возможностей ее культуры, а культура — как первофеномен всякой истории. Сама история, таким образом, предстает как феномен культуры — как совокупность социокультурных проектов, программ, сценариев, концепций, идей и образов, ментальных и иных смысловых структур, порожденных историками и философами, художниками и религиозными деятелями, политиками и учеными или исторически сложившихся в общественном сознании эпох, — смысловых структур, составляющих в своей сопряженности, иерархии и последовательности упорядоченное и телеологическое целое. Понимание же русской истории зависит от рефлексивного осмысления общей логики русской культуры.

 



©2015- 2017 stydopedia.ru Все материалы защищены законодательством РФ.